Не слишком интеллектуальные окопы Славоя Жижека

Это предсказуемо и утомительно — наблюдать, как известный интеллектуал начинает свою программную речь с популярной цитаты Антонио Грамши о том, что «старый мир умирает, а новый не может родиться, и в этом междуцарствии возникают разные патологии». Тревога появляется, когда вы понимаете, зачем он делает это. Интеллектуалу-суперзвезде фигуры классиков нужны как декорации для представления — диалектической эквилибристики, которая уже много лет пользуется большим спросом аудитории.

С характерным словенским акцентом и эксцентричным юмором Славой Жижек находит идеологию везде: и в голливудских блокбастерах, и в том, как устроены унитазы в разных западных странах. Но есть все основания полагать, что на живописном римском кладбище в районе Тестаччо Антонио Грамши перевернулся бы в гробу, если бы с того света увидел, как Жижек обращается с его наследием.

Жижек, кажется, уже давно не работает на репутацию маргинала — эдакого современного философа Диогена из бочки. Сегодня он — успешный интеллектуал, вхожий в лучшие академические институции и в лучшие концертные залы. Он живет и работает между Лондоном, Любляной и США, получает крупные гонорары за выступления и книги, которые выходят конвейерно, иногда — по две в год; он наслаждается статусом глобальной звезды, и его жизнь явно отличается от доли среднего исследователя из западной академии (с неустойчивым визовым статусом, мизерной стипендией и короткими контрактами).

Когда Жижек ставит себя в один ряд с Марксом и Грамши и на одном из своих поп-представлений начинает ломать их классические концепции, важно помнить, из какой позиции и в чьих интересах говорили классики. Тот самый период interregnum (междуцарствия), о котором писал Грамши, был эпохой слома гегемонии, временем радикальных политических вызовов. В условиях страшных кризисов и поляризации 1920-х годов Грамши выбрал путь борьбы с фашизмом Муссолини, не уехал в Москву и в самый опасный период начал организацию подполья вместе со своими сторонниками дома, в Италии. Он поставил на карту свою жизнь, как и тысячи других итальянских коммунистов. В историю вошла знаменитая фраза фашистского прокурора на суде над Грамши в 1928 году: «Мы должны остановить этот мозг на 20 лет».

В тюрьме Грамши получил «букет» серьезных болезней и проводил последние годы заключения в больнице. Формально его выпустили из тюрьмы 21 апреля 1937 года, но он был уже слишком слаб, чтобы покинуть римский госпиталь. Через шесть дней Антонио Грамши умер от кровоизлияния в мозг. Грамши оставил после себя легендарные «Тюремные тетради» — как попытку осмыслить поражение рабочих движений в Европе и найти новую стратегию эмансипации через классовый анализ. Спустя годы после смерти его идеи вошли в мейнстрим самых разных областей академического знания и стали важным инструментом в арсенале левых и правых политических сил.

Сто лет спустя, в новую эпоху глобальной нестабильности, живая суперзвезда Славой Жижек использует цитаты Грамши и Маркса скорее как «левую перчинку» к милитаристской риторике европейского правящего класса.

Последний Жижек для последних времен

С чем Жижек выступает сегодня? Его публичные речи и тексты 2022–2026 годов строятся вокруг идеи защиты Европы как главного оплота свободы и наследия Просвещения. По мнению словенского философа, только Европа сегодня обладает потенциалом для по-настоящему универсальной эмансипации — и эта роль предначертана ей особым историческим опытом:

«Есть глубокое сходство между атаками Трампа на триаду из энвайронментализма, политкорректности и ЛГБТ+ и конфликтом между Россией и Европой. Иначе говоря, нужно задать простой вопрос: какая цивилизация сегодня в полной мере воплощает в себе ту самую триаду, на которую нападает Трамп? Только одна: европейская цивилизация как новейшая форма Просвещения».

По версии Жижека, современный мир движется вовсе не по пути прогресса, а в направлении самой страшной из угроз — конца света. И прямо сейчас европейцы должны «сорвать революционный стоп-кран». Жижек опирается на метафору Вальтера Беньямина, который жил в экстремальных обстоятельствах и был вынужден бежать от нацизма. Немецкий интеллектуал пересмотрел марксистский постулат о том, что революции — это «локомотивы истории». В его интерпретации истинный эмансипаторный акт как раз происходит в момент, когда «пассажиры» пытаются остановить движение к катастрофе. Катастрофа настигла Беньямина на самой границе Пиренейского полуострова в 1940 году — под угрозой депортации в оккупированную нацистами Францию он покончил с собой.

В наше время речь идет о «пропасти» климатического кризиса, об угрозе новой глобальной войны, о новых авторитарных режимах и об искусственном интеллекте. При этом Славой Жижек не предлагает никаких решений в антикапиталистическом ключе. С одной стороны, он декларирует, что ему как универсалисту не нравится мир, где есть разные «цивилизации» со своим набором ценностей и правил жизни. Примерно с периода миграционного кризиса 2015–2016 годов Жижек начал часто, в привычном ему трикстерском стиле, высказываться о правах женщин в исламе и об исламской культуре в целом — что порождает ответные волны критики.

Жижек взял на вооружение тему ислама, чтобы бить по своим «леволиберальным» оппонентам, обвиняя их в предательстве идеалов Просвещения ради мультикультурной толерантности. Философу не нравится теоретическое предложение из культовых текстов Самуэля Хантингтона — воспринимать такой мир разных «цивилизаций» как естественный порядок вещей, с которым нужно смириться.

С другой стороны, сам Жижек прямым текстом призывает одну из «цивилизаций» — Европу (в лице Евросоюза) — обрести суверенитет. По Жижеку, только Европейский суверен может нести миру подлинный свет прогресса, а намеки на «антиколониальную борьбу» из других регионов Жижек разворачивает на 180 градусов:

«Новые блоки власти, возникающие по всему миру, — это просто версии нового фашизма. Достаточно вспомнить ось Россия — Иран — Венесуэла. Европа здесь должна стать исключением: единственным местом верности эмансипаторному Просвещению».

Трудно не заметить, что Жижек в последних речах и текстах выражает агрессивную евроцентристскую позицию, которую мы привыкли слышать от политического класса в ЕС. Часто он делает это в точно таких же выражениях и с такими же аргументами. Скандальный интеллектуал отрицает позицию антиимпериалистического интернационализма и пренебрежительно называет своих левых оппонентов «писниками» (от слова peace — мир). Этот пейоратив получил популярность в период протестов против войны во Вьетнаме в США, и с тех пор его активно используют ястребы — разжигатели войны.

Свою очередную программную речь Жижек произнес в том же здании в Риме, где почти 70 лет назад создавали предтечу Европейского союза, Европейское экономическое сообщество. Весь пафос текста «Европейский Союз. 70 лет спустя» был связан именно с этой датой. Пассаж за пассажем словенский философ выдергивал из разных контекстов цитаты, подбрасывал их в воздух, применял к ним свою поп-диалектику и возвращал обратно публике. Любимая метафора кастрации должна объяснить отношение правых популистов к нынешней Европе: они пугают европейский электорат тем, что Старый Свет теряет витальную мужскую силу перед лицом «чужаков» — мигрантов и меньшинств. Что нам дает это трикстерское упражнение во фрейдизме? Как оно помогает нам понять большие кризисы — войны, климатический кризис или кризис стоимости жизни?

Сто лет назад Грамши писал про кризис буржуазной гегемонии, который открывает окно для пролетарской революции и фашизма. Жижек в выступлениях и текстах последних лет выбрасывает из этого уравнения пролетарскую революцию, оставляет фашизм (который интерпретирует очень своеобразно) и добавляет «угрозу религиозного фундаментализма». Такая манипуляция позволяет Жижеку намекать на то, что Россия и Китай движутся в сторону фашизма (или уже пришли к нему), а народы Ближнего Востока вряд ли могут претендовать на подлинные революционные проекты, потому что «зажаты» в тисках своих национально-консервативных, религиозных режимов. О крупных странах, которые сочетают в себе национальную идеологию с проектами экономического развития, Жижек говорит так:

«Главные варианты сегодня таковы: остатки фукуямовской мечты, прямой религиозный фундаментализм и особенно то, что я не могу не назвать умеренно авторитарным мягким фашизмом: рыночный капитализм в сочетании с сильным государством, которое мобилизует националистическую идеологию для поддержания социальной сплоченности (вспомните Индию Моди)».

Автор считает, что «восходящие силы» вроде Ирана, Китая и России ложным образом отождествляют себя с антиколониальной борьбой. Согласно Жижеку, их альтернативное предложение — это универсализм другого типа. Такой, в котором могут мирно взаимодействовать разные «политико-теологические уклады».

Так «религиозные фундаменталисты» находят себя в одной группе с «мягкими фашистами»: Талибан, Россия, Индия, Китай, Северная Корея и Иран связаны тем, что устами своих официальных представителей называют себя борцами с американским империализмом и колониализмом. В текстах последних лет Жижек последовательно проводит мысль о том, что авторитарные режимы с помощью образа внешнего врага хотят решить свои внутренние проблемы. А Латинскую Америку и Африку словенский философ и вовсе отказывается рассматривать как регионы, в которых может начаться подлинная борьба за универсальную эмансипацию.

Новая картина мира Славоя Жижека сталкивается с очевидным противоречием. Капитализм был и остается системой глобального неравенства между странами и регионами. Что делать с тем фактом, что Китай буквально был британской колонией, а Иран уже очень давно борется за право проводить независимую политику и контролировать свои же ресурсы? Что Жижек думает о глобальной экономике, в которой явно есть зависимые страны и явно есть те, кто веками эту зависимость эксплуатирует?

Несмотря на то что на уровне риторики словенский интеллектуал продвигает идею универсализма, его политическое предложение сводится к обратному — логике исключения и партикуляризма. Отдельная «цивилизация» Европа может раз за разом промахиваться на своем историческом пути: в колониализме, в фашизме, в неспособности решать ключевые проблемы и побороть глобальное неравенство. Но эта же воображаемая Европа раз за разом получает новый шанс, сохраняя старую мессианскую роль в силу «особого» исторического опыта и наследия Просвещения.

Жижек и Россия

Интеллектуальный провал Жижека становится еще более очевидным на близком нам российском материале. Обращаясь к демофобной концепции homo putinus, Жижек, судя по всему, отождествляет происходящее в России с тем, что говорят Путин и его чиновники, выбирая куски из одиозных речей Путина, кремлевского идеолога Харичева или бывшего губернатора Калининградской области Алиханова. Согласно взгляду Жижека, путь России сегодня определяет идеология евразийства и традиционализма, которую стране навязывают заряженные этой идеологией чиновники. Люди в стране должны быть готовы к массовому самопожертвованию ради государства.

Вопреки тому, что говорит Жижек, повторяя штампы западных кремленологов, российский правящий класс — это достаточно сложная система, внутри которой сталкиваются разные группы интересов, и она не похожа на фан-клуб Александра Дугина. Что еще важнее: россиянам как обществу, может быть, с высокой колокольни плевать на радикальные консервативные идеи.

У нас есть все основания говорить, что фантазии идеологического блока Администрации Президента и реальное российское общество — это разные планеты. Социологический анализ (качественный и количественный) показывает, что Россия не похожа на страну победившего Дугина. Современная Россия — деполитизированное рыночное общество. Это страна с одним из самых высоких уровней экономического неравенства в мире, где неолиберальный культ личного успеха доведен до крайности. Это общество, где процветает индустрия инфобизнеса и персональных тренеров.

Какая идея реально господствует в России? Выбраться из экономической нужды и долговой кабалы своими силами. Именно это — мотивация для огромного числа тех, кто прямо сейчас находится на фронте в Украине. Многочисленные свидетельства: жалобы и протесты, видеообращения семей военнослужащих и даже нашумевшая документальная работа Анастасии Трофимовой — показывают недовольство и непонимание происходящего со стороны самих участников войны. За годы СВО в стране не наблюдалось очередей в военкоматы, а контрактная армия пополняется прежде всего за счет беспрецедентных финансовых выплат.

Вместо того чтобы анализировать российское общество, Жижек, как и сотни других западных комментаторов, строит анализ российской идеологии на подходящих по смыслу цитатах отдельных представителей российской элиты.

В другом месте римского выступления Жижек всерьез выдает российский «список стран, навязывающих деструктивные неолиберальные установки» за маркер идеологической близости России к Северной Корее и Талибану:

«Государства из этого списка теперь официально обозначены как „государства-враги“, поскольку они не разделяют „традиционные российские духовные и моральные ценности“ — здесь нет и речи о многополярном мире; ты враг России, просто если не разделяешь ее ценности».

Но дело в том, что этот список из 49 стран почти целиком повторяет другой список — «недружественных стран» (разница только в том, что во втором списке нет Словакии и Венгрии). Оба списка связаны с экономическими ограничениями и контрсанкционной политикой России: в отношении РФ прямо сейчас введено рекордное число санкций в истории санкций — более двадцати шести тысяч (с большим отрывом от Ирана на втором месте). Подобные списки — это прежде всего часть экономической политики России.

Излюбленным тропом Жижека также стала аналогия между Россией и Израилем. Он утверждает, что оба государства отрицают существование этнических групп (в первом случае — украинцев, во втором — палестинцев).

Здесь стоит возразить, что, несмотря на военные преступления и потоки ксенофобной риторики в отношении украинцев со стороны российской пропаганды и самого Путина, этого явно недостаточно, чтобы ставить знак равенства между Россией и Израилем как государствами.

В РФ мы видим аппарат авторитарного государства, который воспроизводит огромное экономическое неравенство между регионами, попутно ассимилируя местные народы и культуры. Тем не менее речь все еще идет про мультиэтничную федерацию с 21 национальной республикой в составе — это само по себе всегда оказывало материальный эффект на Россию и еще может сыграть политическую роль в будущем.

В случае Израиля мы говорим про этнократическое государство, которое и на бумаге, и на практике уже реализовало систему жесточайшего апартеида на своей земле.

Что делать? От евроцентризма к интернационализму

В конце своей римской речи словенский философ наконец чертит образ будущего: если 150 лет назад по Европе бродил призрак коммунизма и за ним охотились все политические силы, то сейчас этим призраком стала сама Европа. Каждая «цивилизация» находит причины повесить ответственность на европейский континент за все беды человечества. Таким образом, Жижек в своем образе будущего заменяет коммунистический проект на идею уже данного в материальном мире Европейского cоюза. За эту Европу некоторым придется не только жить, но и умирать, о чем Жижек напоминает фразами-клише, которые повторяют риторику некоторых европейских чиновников. Роль Украины в Европе при этом сведена к военно-утилитарной функции:

«Позиция ЕС должна заключаться в безоговорочной поддержке Украины, даже если это грозит войной с Россией; если Украина падет, Европа окажется парализована. Украина находится недалеко и не является для Европы чем-то второстепенным; она — важнейший форпост Европы».

Несмотря на то что Славой Жижек сохраняет левый пафос в риторике — и даже громко предлагает «отделиться от трупа либеральной демократии», — за этим не стоит альтернативных идей, кроме психотерапевтического призыва к Европе «перестать бояться себя».

Продолжая спекулятивную метафору, можно сказать, что прямо сейчас этот «труп демократии» медленно переходит в состояние зомби. Есть все основания думать, что без альтернативных предложений Европа будет погружаться в пучину кризисов все глубже, сочетая в себе растущее социальное неравенство и меры жесткой экономии, предлагая европейскому среднему классу и беднейшим слоям поправить свое положение за счет работы на армию и ВПК.

Жижек, который так любит анализировать парадоксы, кажется, пропустил главный — его пассивное политическое предложение до боли похоже на то, что делает с Россией Владимир Путин. Оказалось, что эти траектории пересекаются не только в социально-экономической плоскости, но и в идеологической, согласно которой в мире есть исключительная цивилизация и перед ней стоит особая историческая миссия — Путин и Дугин видят так Россию, а Жижек — Европу.

У самих европейцев, стран Глобального Юга и всего мира есть совершенно справедливые причины не любить и даже ненавидеть Европу. Перед нами мир, который построила Европа, — в наследии европейских колониальных империй, мировых войн, новых и старых геноцидов, экстрактивизма, колоссального структурного неравенства в глобальной торговле и производстве.

Жижек дежурно жалуется на то, что рыночная экономика не может координировать глобальные кризисы, и требует от ЕС действий. Но при этом не вспоминает, что реальные попытки координировать экономику на принципах равноправия на международном уровне исторически исходили из стран второго и третьего мира. Последней серьезной попыткой такой координации был проект Нового международного экономического порядка (НМЭП).

Проект активно продвигали страны Движения неприсоединения на площадках ООН в 1970-х годах. Под лозунгом «trade not aid» («торговля, а не помощь») Глобальный Юг требовал безусловного суверенитета над своими природными ресурсами и механизмов контроля над ТНК, а также гарантий для передачи технологий — чтобы иметь возможность развивать свои индустрии и выбраться из системной зависимости. Идеологическим фундаментом НМЭП стали идеи теоретиков зависимости и неомарксистов, таких как Рауль Пребиш и Самир Амин.

Этот проект не был простой «говорильней» — он стал кульминацией борьбы стран периферии, которые еще в 1960-х годах собрались в политический блок «Группа 77» и заставили страны центра вести системный диалог. Благодаря давлению этого блока заметно усилилась роль Конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД). Это была первая глобальная площадка, которая открыто защищала интересы развивающихся стран. Сам механизм неэквивалентного обмена был описан настолько точно, что до сих пор остается фундаментом деколониальной экономической критики. Сегодня наследие проекта живет в новых инициативах.

Долговой кризис и неолиберальная реакция 1980-х годов похоронили проект в его активной стадии: вместо равноправной координации страны периферии получили от МВФ программы структурной адаптации на жестких условиях. Международные финансовые институты вынуждали страны снимать торговые барьеры и проводить масштабную приватизацию. Неоклассическая парадигма с ее догмой «свободного рынка» и рикардианской теорией сравнительных преимуществ помогла оправдать отказ стран периферии от собственной индустриализации — эти установки на долгое время стали абсолютным экономическим мейнстримом.

Жижек настроен агрессивно и по отношению к блоку БРИКС. Не впадая в его идеализацию и не преувеличивая его значение, стоит признать, что страны БРИКС сегодня играют куда большую роль в мировой экономике, чем ЕС. Воевать с этой реальностью — сродни войне с ветряными мельницами. Но если БРИКС сам по себе — не альтернатива, то где ее искать сегодня, особенно европейцам?

Сам словенский интеллектуал хвалит испанского премьера Педро Санчеса как более ответственного лидера, когда тот отказывается поддерживать военное вторжение США и Израиля в Иран. При этом разительное отличие политики Санчеса от предложений Жижека как раз в том, что первый выстраивает мосты между Европой и Глобальным Югом и даже способствует кооперации стран Юга между собой.

Во время своего недавнего визита в Китай Санчес произнес речь, где заявил, что многополярный мир — это не угроза, а объективная реальность, в которой мы сейчас живем. При этом многополярность не должна скатываться в хаос суверенного эгоизма и права сильного. Она обязана опираться на мультилатерализм — систему работающих многосторонних договоренностей. Санчес настаивает, что региональные центры силы должны быть частью глобальных институтов (в первую очередь — ООН), где возможно балансировать интересы всех стран на принципах равенства. Истинная цель многополярности — перезапустить и демократизировать международное право.

Буквально через несколько дней после возвращения из Азии Санчес открыл в Барселоне масштабный съезд левых сил «Глобальная прогрессивная мобилизация», собрав вместе ключевых лидеров стран Глобального Юга и левоцентристов. Практическая повестка форума была посвящена как раз большим институциональным проектам. Президентка Мексики Клаудия Шейнбаум продвигает проект, который позволит направить военные бюджеты стран на экологию. Лула да Силва добивается введения глобального налога на сверхбогатство. Испанское правительство выступает с планом по демократическому контролю над цифровыми монополиями.

С попытками двигать вперед прогрессивную политику в мире сегодня выступают страны и регионы, которые в аналитике словенского интеллектуала проходят в категории безнадежных или даже «вражеских», если мы посмотрим на огромный успех Китая в деле энергетического перехода. Но сам Славой Жижек отказывается рассуждать о глобальной прогрессивной кооперации. Еще более показательно, что философ отказывается от содержательной критики самой Европы. Его позиция, хоть и выглядит радикальной, на самом деле удивительно дружелюбна по отношению к европейским элитам и ничего не сообщает нам о самых важных социальных противоречиях.

***

У Славоя Жижека есть знаменитый похабный и неполиткорректный анекдот о том, как в средневековой Руси монгольский воин насилует русскую крестьянку, а ее мужа заставляет держать свои гениталии, чтобы они не запачкались в пыли. После того как воин уезжает, супруг внезапно начинает ликовать. Почему? Потому что он саботировал приказ и позволил гениталиям монгола испачкаться в пыли. Эту мелкую пакость крестьянин воспринял как победу. Таким анекдотом Жижек иллюстрировал работу современных критических интеллектуалов. Они заняты мелкими символическими диверсиями, не представляя для системы никакой реальной угрозы, — им даже не приходит в голову, что они могут «отрезать яйца» власть имущим.

Возможно, суперзвезде левой философии и всем сочувствующим стоит подумать о том, что диалектический метод теряет смысл, если вынуть из него критику капитализма и заменить ее эсхатологией вперемешку с провоенными нарративами. Если Славой Жижек так уверенно повторяет риторику европейских бюрократов, то какую роль он играет в этом грязном анекдоте сегодня?