Посткиберпанк, который мы заслужим

Дмитрий Райдер

 

В наконец вышедшей в декабре прошлого года игре Cyberpunk 2077 собрано множество киберпанковских клише: банды киборгизированных персонажей с разноцветными ирокезами в мультиэтничном мегаполисе Найт-Сити, мегакорпорации, ведущие себя как мафия, и мафия, ведущая себя как мегакорпорации, острый социальный раскол. Создатели игры ссылаются на “Нейромант” Уильяма Гибсона как на один из источников вдохновения. Сам Гибсон, правда, от игры не в особом восторге. “Трейлер Cyberpunk 2077 производит впечатление GTA, на которую натянули типичные декорации ретрофутуризма 1980-х”. Ожидание игры сопровождали слухи, скандалы и противоречивые заявления руководства польской студии Project Red. Разработчикам пришлось пережить периоды кранчей — распространенных в гейм-индустрии изматывающих переработок, необходимых чтобы выпустить игру в заявленный срок.

В СМИ опубликовано множество историй о том как кранчи подрывали здоровье разработчиков и вредили их личной жизни. Причем в отличие от Польши, в США сверхурочные в игровой индустрии, как правило, вообще не оплачиваются. Часто кранчи являются результатом плохого менеджмента.

Руководство Project Red несколько раз уверяло, что никаких кранчей не будет. В итоге разработчикам все равно пришлось работать сверхурочно, по десять-двенадцать, иногда и по шестнадцать часов в день, зачастую без выходных. При этом премьера игры трижды переносилась — третий перенос релиза был на декабрь. В СМИ просочились слухи, что большинство работников студии узнавало о переносах игры из твиттера. Часть геймеров свирепствовала или шутила, некоторые говорили, что готовы подождать, лишь бы разработчикам не пришлось проходить через кранчи.

Субжанр, представлявший собой комментарий о переплетении глобализации, новых технологий и поп-культуры, упакован в игру, над созданием которой в режиме потогонки трудились работники индустрии, порожденной новыми технологиями, глобализацией и поп-культурой. Иронию ситуации, конечно, отметили многие комментаторы в социальных сетях. Культура позднего капитализма полна таких петель иронии.

Высшее литературное выражение

По словам Гибсона, когда он писал “Нейромант”, он “сознательно писал о рейганомике, о последствиях такого рода политической философии”. Другие ключевые киберпанковские тексты также были написаны в рейгановские 80-е. Подавление забастовки авиадиспетчеров и упадок профсоюзов, начало масштабной коммерциализации биотехнологий, первые хакеры и распространение персональных компьютеров — в таком социально-экономическом контексте возник киберпанк.  Сама же “такого рода политическая философия” была реакцией правящего класса на кризис накопления, начавшийся десятилетием ранее.

С тех пор выросло уже два поколения, увидевших две мощных рецессии, глобальную пандемию, и для которых киберпанк давно часть поп-культуры. Киберпанк превратился в набор клише, многократно рассказанный злой анекдот. Если многие киберпанковские клише  спустя тридцать с лишним лет совпадают с реальностью (1), то это означает, что с тех пор мало что поменялось, а клише в значительной мере оказались верной экстраполяцией. Капитализм обрекает нас на дурной ретрофутуризм

Если киберпанк это “высокие технологии, низкий уровень жизни”, тогда киберпанк — это мать-одиночка, работающая на цифровую платформу, наркоадреса в Телеграме, написанные на обшарпанных стенах домов провинциального города, это алгоритмы, выносящие решение о штрафах и увольнениях. Некоторых травмированных рабочих Amazon менеджеры отправили размечать фотографии на компьютере, обучая алгоритмы — как вам такой киберпанк? Амазоновские же курьеры, работающие через приложение, развешивали смартфоны на деревьях вблизи сортировочного центра, чтобы побыстрее получить заказ — система при распределении заказов ищет ближайшего к складу курьера.

Смартфон, конечно, это не нейроинтерфейс, позволяющий напрямую подключаться к сети, переживая искусственную коллективную галлюцинацию. Но современный смартфон (2) с его вычислительной мощью, многочисленными функциями и подключением к Сети со всем ее содержимым выглядел бы в 80-е, когда были написаны первые киберпанковские тексты, вполне хай теком. 

В киберпанке описывается мир всеобщей коммодификации, включения все новых объектов в производство и превращения их в товар. Органы, генетические ресурсы, спроектированные организмы, воспоминания. Вся материя — живая и неживая воспринимается как объект программирования. К софтверу и хардверу добавился ветвер (wetware) — программирование биологических структур, в том числе и организма человека. Логика индустриализации распространяется на все, до чего могут дотянуться наука и техника. В этом отношении киберпанковское общество более верно будет назвать не постиндустриальным, а скорее гипериндустриальным. Грань между естественным и искусственным размыта, а искусственное почти всегда – товар, который можно только купить или украсть.

Эти мотивы встречались в научной фантастике и раньше, но в киберпанке они стали неотъемлемой частью картины мира и эстетики, его особенного мрачного духа. Как сказал Фредрик Джеймисон “киберпанк является для многих из нас высшим литературным выражением если не постмодернизма, то самого позднего капитализма”.

Можно увидеть тенденцию к такой ситуации в том, для чего сейчас крупными корпорациями применяются методы расшифровки генома. Совокупность геномов всех земных организмов представляет собой архив, из которого можно извлекать полезные данные, используя их в коммерческих (фармацевтика, биотопливо, сельское хозяйство) целях. Например, сейчас почти половина расшифрованных генетических последовательностей (больше 800 видов) морских организмов запатентована концерном BASF. Именно этот процесс всеохватывающей индустриализации и сопряженной с ней коммодификации, а не просто комбинацию высоких технологий и низкого уровня жизни, уловили киберпанковские авторы. Некоторые современные левые теоретики называют такой захват ресурсов знаний и основ жизни “новыми огораживаниями”.

Как объяснил писатель Брюс Стерлинг, в киберпанковской версии “Чудовища Франкенштейна” “чудовище будет, скорее всего исследовательским проектом некой мега-корпорации. Чудовище по-прежнему может стремиться утолить свою жажду крови, причем жертвами, скорее всего, будут случайные прохожие. Но при всем при этом Чудовище не направится в странствие к Северному полюсу. Чудовища киберпанка не исчезают так просто. Они уже бродят по улицам. Они рядом с нами. Возможно, что и мы являемся Чудовищами. Чудовище будет защищено авторским правом, и их будут изготовлять во всем мире”.

Джонни-Мнемоник не может вступить в профсоюз

Ясно, что описываемое в киберпанковских текстах общество — это общество, в котором произошла смена медийной парадигмы. Но как изменилась парадигма труда? В гибсоновском цикле “Муравейник” (The Sprawl) социальная картина в целом ограничивается киберковбоями-хакерами, бандитами, безликими корпоративными служащими, барменами, звездами новых медиа, учеными, представителями субкультурных “племен”. Нам показывают кражу данных, промышленный шпионаж, военные операции, охоту за талантливыми учеными, биоинженерные практики. Однако мы не видим тех, кто обеспечивает функционирование киберпространства. Это не “Железная пята” Лондона и даже не “Когда Спящий проснется” Уэллса, тут нет коллективной борьбы угнетенных. Люди это “поля человеческой плоти, пронизываемые неожиданными вихрями желаний и счастья” (Нейромант). Кем работают компоненты этих полей человеческой плоти, не очень ясно. Тут все-таки больше Маршалла Маклюэна, чем Маркса, больше информации о новых средствах коммуникации, чем о том, как изменился труд.

При этом очевидно, что это постполитический мир, в котором работники — некоторые из них принадлежат к остаткам “среднего класса” — не являются коллективным агентом социальных перемен. Пролетариат в нем (а значит и все человечество) потерпел поражение в войне с капиталом. Все подчинено индивидуальному выживанию, общество походит на “сумасшедший эксперимент в области социального дарвинизма, все время подстегиваемый клавишей “ввод”, которую давит зевающий от скуки исследователь” (Нейромант). Упоминаются какие-то политические события, но это политика скандалов и внутриэлитных интриг, которую и мы можем наблюдать на телеэкранах. Можно проинтерпретировать это и так, что правящему классу удалось перезагрузить систему и запустить новый цикл накопления.

Если людям не повезло иметь стабильную работу в корпорации, они существуют в экономике временных заработков. Джонни из рассказа “Джонни-Мнемоник”, перевозящий в своей голове секретную информацию, явный, пусть и высокооплачиваемый, работник неформальной экономики. Он не может вступить в профсоюз, ему и не надо. Но похоже, никто не может.

В нашей реальности, хотя количество людей, занятых в промышленности сокращается, логика индустриализации распространяется на другие сектора экономики. За последние тридцать лет сформировалась новая категория работников, занятых в разработке и поддержке функционирования цифровых инфраструктур и коммуникаций: контент-модераторы социальных сетей, программисты, разметчики данных, тестировщики, разработчики игр, инженеры дата-центров. Труд модераторов скрыт за завесой аутсорса и алгоритмов, приобретя при этом индустриальный масштаб — один только Ютуб по всему миру обслуживают десять тысяч модераторов.

В гибсоновской трилогии противовзломные системы под названием “черный лед” сжигают мозги хакерам. Ну, хакерам мозг никто пока не сжигает, но есть работа, которая мозг если и не сжигает, то сильно его перепаивает. Работающие на аутсорсе контент-модераторы Фейсбука, Гугла и Ютуба приобретают посттравматический синдром из-за многократного просмотра фото и видеозаписей казней, пыток и жестокой порнографии. В интервью изданию The Verge они рассказали о постоянном стрессе, мышечных спазмах, переносах смен без предупреждения и растущей квартплате. Их жизнь — не увлекательный технологический триллер, а рутина опустошающей и травмирующей, пусть и специфической, работы. Есть в этом какой-то особенно зловещий образ нашей эпохи: низкооплачиваемые работники в разных странах, чья работа заключается в просмотре и блокировке ужасов, стекающихся к ним со всей планеты.

Исследователи говорят о новом цифровом тейлоризме и алгоритмизации контроля и менеджмента, осуществляемых через носимые устройства, фиксирующие и измеряющие каждое действие работника. Алгоритмы выносят решение о штрафах, а иногда и увольнении. Технологии призваны извлекать все больше данных о потребителях и работниках. Дальнейшее развитие этой тенденции — больше контроля над телом и даже перестройка организма, чтобы капитал мог еще больше выжать из тела.

Биохакинг уже видится некоторыми авторами как средство повысить продуктивность работника. Публикуются статьи с заголовками вроде “Семь биохаков, чтобы повысить вашу продуктивность”. В качестве экстремального варианта можно представить комбинацию цифрового тейлоризма с биотехнологическими и нейроинженерными модификациями, когда работникам придется добровольно-принудительно стать киборгизированными придатками в системе машин. Вроде рифтеров из романа “Морские звезды” Питера Уоттса (автора более молодого поколения, на которого Гибсон оказал значительное влияние), биоинженерно приспособленных к работе в глубоководных условиях. У биохакинга может быть и весьма мрачная сторона: что-то подобное уже происходит в грубой форме, когда работницы на швейной фабрике в стране глобального Юга и курьеры в мегаполисах на время “нейромодифицируют” себя, принимая амфетамины, чтобы успеть выполнить заказ. В Кремниевой долине среди более привилегированных по сравнению с швеями работников IT-индустрии модно принимать ноотропы и микродозы ЛСД — хотя эффективность  такой практики и вызывает сомнения.

Французские социологи Люк Болтански и Эв Кьяпелло в своей книге “Новый дух капитализма” говорят о том, как “артистическая критика” капиталистического отчуждения, фордистской дисциплины и бюрократизма институтов в 60-е годы прошлого века способствовала рождению нового духа капитализма, ориентированного на гибкость трудовых отношений и форм контроля. Возможно, модифицирующие свои тела биохакеры и участники движения “Количественное Я”, измеряющие посредством носимых устройств все свои жизненные показатели, невольно способствуют рождению новейшего духа капитализма. Представьте ситуацию, когда компания предоставляет необходимые для работы имплантируемое устройство или модификацию организма своим работникам в кредит, который надо отработать. Если, конечно, пластичность человеческого организма и психики позволят. Найдутся и те, кто будет пропагандировать это как своего рода инвестиции в (пост)человеческий (био)капитал. Мы увидели бы не разделение на пресловутые биологические касты в духе “Дивного нового мира”, а банальную конкуренцию на рынке труда.

В киберпанке вопросы постчеловеческой идентичности, гибридности и тому подобного существуют в контексте, заданном капиталом. Как бы это обстояло в иначе устроенной общественно-экономической системе — отдельный интересный вопрос, из числа тех, ответ на которые в большей мере находится не в теоретических и художественных текстах.

Улица и сеть

В нескольких интервью Гибсон говорит о влиянии натурализма на его романы, приводя в качестве примера современного натурализма фильм “Зимняя кость”. В фильме действие происходит в сельской глубинке США, охваченной безработицей, преступностью и метамфетаминовой наркоманией. Единственная борьба там — это борьба за выживание. 

Однако натурализм, в том числе, и американский (Драйзер, Стейнбек, Лондон), был связан с социалистической традицией как в реформистской, так и революционной версии. В текстах натуралистов изображался не только простой человек, зажатый в обстоятельствах, созданных неподвластными ему гигантскими экономическими силами, но и борьба тех, кого называли старомодным словом “массы”.

Возможно ли киберпанковское произведение написанное с точки зрения технологического работника? Мог ли там быть описан бунт работников, обеспечивающих функционирование киберпространства? Или людей, исключенных из сферы стабильного труда в высокотехнологичном мегаполисе? Этакий киберпанковский “Жерминаль”, раз уж Гибсон говорит о натурализме. (3) Если мы живем в реальности, слишком похожей на дистопичный фантастический роман, то у нас есть возможность проверить это на практике.

Один из часто цитируемых гибсоновских афоризмов — “улица находит свое применение вещам”. В рассказе “Сожжение Хром” эта фраза сказана о нелегальной фармакологии, используемой в целях индивидуального успеха и выживания. Но улица может вести себя по-разному и по-разному находить применение вещам.

Больше года назад в Чили вспыхнуло восстание, триггером которого стало повышение платы за проезд в метро. Чилийские протестующие использовали лазерные указки, чтобы ослеплять полицейских. Фото и видео протестующих на улицах Сантьяго сопровождали комментарии вроде “Чили погрузилось в полный киберпанк”.

Они “погрузили свою страну в полный киберпанк”, борясь с “последствиями такого рода политической философии”, лабораторией которой их страна после известных событий 1973 года долгое время являлась. Улица находит свое применение вещам? Чилийцы добавили прилагательное “революционная” или, во всяком случае, “бунтующая” к улице. Люди не просто переживают ощущение “мы живем в киберпанке”, но политически перекодируют киберпанковскую образность. Вместо нигилистического шика — радикальный бунтарский шик общего сопротивления.

  «Мы не боимся» 

Наше киберпространство — не арена сплошного корпоративного шпионажа и сомнительных развлечений, это еще и объективное условие современной политической борьбы. Сеть и улицы оказались переплетены. Цифровые коммуникации пронизали город и сделали возможным труд работников платформенной экономики и онлайн-торговли с ее “фабриками распределения”. Но это переплетение создало же и возможности для сопротивления. Например, в прошлом году в бразильском мегаполисе Сан-Пауло пять тысяч курьеров, работающих на различные цифровые платформы, блокировали улицы и мосты во время забастовки. 

Многое указывает на то, что человечеству придется пройти через несколько тяжелых десятилетий. Все чаще говорят о том, что деградация биосферы, изменение климата, новые эпидемии, вырвавшиеся из разрушенных экосистем, слабый экономический рост, кризис институтов либеральной демократии на западе и авторитарных режимов на востоке угрожают сформировать идеальный шторм. Скорее всего мы уже внутри этого шторма.

В центре машинерии программируемой материи находится заработавшая несколько сот лет назад и барахлящая теперь, но все еще не взломанная машина накопления капитала. 

Граница между естественным и искусственным будет и дальше размываться, биосфера соединяться с технологиями и перепрошиваться. Будут созданы новые технологические инфраструктуры/системы и найдутся способы извлекать (хотя бы через сбор данных) из них прибыль. В чьих интересах они будут функционировать, кто будет ими владеть и кто будет обеспечивать их работу? Вопрос применения новых технологий (ИИ, биотех и т.д.) все больше становится частью классовой повестки и борьбы за облик будущего после шторма истории.

Эта борьба потребует формирования обновленного союза работников разных категорий: между теми, кто создает алгоритмы и приложения, и теми, на кого они влияют, между теми, кто меняет среду и теми, кто в этой изменяющейся среде вынужден жить и работать. Конечно, разные работники обладают неравной силой, зависящей от квалификации, спроса на рынке труда, позиции в системе производства и распределения, географического расположения. Но контуры такого союза уже можно увидеть. Хотя технологические работники получают высокие зарплаты, они часто испытывают стресс, выгорание и неудовлетворенность содержанием работы, вступающим в противоречие как с их собственными убеждениями, так и декларируемыми их компаниями целями. Теперь они все больше осознают себя именно как работников, а не “независимых профессионалов” и будущих предпринимателей. Они, в том числе и разработчики игр, объединяются в коалиции и профсоюзы, протестуют против сексизма в отрасли, и отказываются работать над проектами для военно-промышленного комплекса. Были также проявления солидарности между программистами и водителями автобусов, курьерами, складскими рабочими.

Будущее неравномерно распределено, но не предопределено. Каким оно будет — по-прежнему решается на улицах и рабочих местах, и в киберпространстве, ставшим продолжением наших тел, разумов, улиц и рабочих мест.

P.S

Если ты, читатель_ница, заинтересован_а в солидарности и в том, чтобы мы жили в обществе, в котором не будет резкого контраста между развитием технологий и жизнью людей, то рекомендую подключиться к новой профсоюзной инициативе https://vk.com/solidarity_platform

Примечания:

1. Но ошиблись насчет грядущей мощи Японии, экономика которой уже много лет пребывает в стагнации и не предугадали подъем Китая, в том числе и в сфере информационных технологий.

2. Смартфон, как и цифровые коммуникации в целом, по сути, соединение нескольких технологий, многие из которых появились благодаря государственному финансированию.

3. Что-то подобное показано в довольно забавном фильме “Джонни-Мнемоник”, снятом в 1995 по мотивам одноименного рассказа. Действие фильма, кстати, происходит в 2021 году, в мире, охваченном пандемией. Возглавляемые харизматичным лидером (его играет рэппер Айс-Ти) сквоттеры-лотеки, в союзе с курьером-мнемоником Джонни (Киану Ривз), телохранительницей Джейн (Дина Мейер), киборгизированным армейским дельфином Джонсом и цифровой копией разума ученой Анны Кэлман (Барбара Зукова) побеждают фармацевтическую корпорацию Фармаком. Ничего подобного в рассказе нет — Джонни в нем просто борется за выживание, а лотеки — биоинженерная субкультура изгоев, обитающих в неблагополучном районе гигантского мегаполиса.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

7 + 9 =