О деполитизации
На обложке: «Поднимающий знамя» (Гелий Коржев, 1960)
Наша глобальная ситуация характеризуется растущей политизацией социальных движений, массовым увлечением молодых людей политикой и все более острым осознанием ловушек политических институтов в рамках существующего статуса-кво. Поэтому мое утверждение может показаться несколько парадоксальным. Я предлагаю рассматривать нашу ситуацию не только с точки зрения возрождения радикальной политики, но и обращая внимание на пагубность ее противоположности: рамки деполитизации.
Что такое деполитизация? Каково влияние деполитизации на рост движений и организаций? Как можно бороться с тенденциями деполитизации?
Глобальным и историческим контекстом деполитизации является провал революций XX века и конец революционной формы партии и постреволюционной формы социалистической партии-государства. Существуют также локальные и актуальные условия, к которым мы еще вернемся.
Давайте четко определимся с успехами этих революций: свержение старых режимов, изгнание империалистов и начало международных революционных процессов. Как говорит Ален Бадью, революции были движимы «коммунистической гипотезой», которая гласит: «существующий мир не является необходимым». Необязательно, чтобы человеческая жизнь подчинялась государству и рынку.
Тем не менее, ни одна из этих революций не смогла довести до конца переход к другому типу общества. Социалистическое строительство не привело к коммунизму.
К сожалению, большинство попыток справиться с этой историей неудач представляют собой различные формы отрицания. Существует стандартная либеральная точка зрения, согласно которой любая попытка изменить мир закончится катастрофой, и поэтому проект социализма был обречен с самого начала. И это, по сути, воспроизводится некоторыми левыми пуристских взглядов, которые критикуют социальные эксперименты с позиций воображаемого мира: мира, в котором кто-то другой был у власти и принимал лучшие решения, или мира, в котором революция произошла в другой стране и по-другому.
Но мы не можем переписывать историю по своему усмотрению; мы должны смотреть в лицо истории такой, какая она есть. Мы должны одновременно понимать, что великие революции XX века были важными событиями в истории человечества, которые коренным образом изменили существующие возможности, и что усилия, направленные на реализацию следствий этих революций, закончились провалом.
Политика реализуется в определенных последовательностях, которые имеют начало и конец; они заканчиваются, когда существующие процедуры и цели политики исчерпаны. В этот момент возникают две опасности.
Первая: если конец политической последовательности понимается как признак тщетности и коррумпированности всего проекта эмансипации, что приводит к различным формам предательства.
Вторая: если настаивают на продолжении политики, характерной для исторической ситуации, которая больше не существует, что сводит политику к чистой ностальгии и воплощению желаний.
Мы можем описать их как разные формы деполитизации. Историческая рамка деполитизации — это не период, который является выражением общего исторического прогресса, а скорее следствие начала и конца конкретного процесса, а как начало, так и конец являются случайными явлениями. Мы должны подчеркнуть эту закономерность, если хотим рассматривать деполитизацию как явление, которое можно преодолеть: конец революционного момента не был предопределен, а стал результатом действий, случайностей, «обстоятельств».
В исторических рамках деполитизации коммунистическая гипотеза исчезла из поля зрения даже среди социалистов. Многие современные социалисты считают, что этот мир «необходим». В современном социалистическом движении сильна точка зрения, согласно которой государство и рынок необходимы, и человеческая жизнь немыслима без них. Это самый серьезный вопрос для социалистов сегодня. Речь идет не о дебатах вокруг «реформизма», который в наших политических условиях очень трудно определить. Речь идет о позиции по поводу необходимости существующей реальности.
Конечно, социалисты обсуждают вопросы стратегии, которые, как кажется, имеют отношение к этому вопросу: участвовать ли в выборах, выделять ли ресурсы на организацию сообществ, формировать ли коалиции с другими группами. Эти вопросы зависят от конкретных обстоятельств, и их параметры особенно специфичны в Соединенных Штатах, где социализм был особенно слаб.
Поэтому важно, что очень многие люди познакомились с термином «социалист» в рамках недавних буржуазных выборов. Само по себе в этом нет ничего плохого; это представляет собой шаг вперед. Присутствие социалистов на выборах выполняло функцию «разговора через окно», как это называли в немецкой Социал-демократической партии: они доносили до общественности свое послание в пространстве, в котором доминирующая идеология ограничивала политические процессы (выборы).
В то же время, это локальная и текущая ситуация деполитизации. Условия политики устанавливаются государством. Неспособность демократов предотвратить кризис своей партии с избранием Трампа привела к сдвигу политических ожиданий. Они отреагировали на это персонификацией врага в лице Трампа, что позволило им абсорбировать линию оппозиции и тем самым ограничить любую другую оппозиционную позицию. Быть членом «Сопротивления» уже какое-то время является бессмысленным мероприятием; теперь даже видимость сопротивления уступила место оппортунизму, который столь же труслив, сколь и бесполезен. Еще не ясно, сможет ли оппозиция, представленная Сандерсом, продолжать противостоять сокрушительному институциональному весу этого оппортунизма. Очевидно, особенно в свете недавней электоральной судьбы Лейбористской партии в Великобритании, что если массовая политическая организация выдохнется в ходе одной кампании, социализм будет вести тяжелую борьбу за выживание во время второго срока Трампа.
Некоторые интерпретируют этот сценарий как призыв к большей радикализации и, таким образом, занимают позицию, выходящую за рамки социалистической, даже используя слово «коммунистическая». Но даже позиция большей радикальности не обязательно означает следование коммунистической гипотезе. Декларирование подобных взглядов может сосуществовать с полной эмоциональной приверженностью необходимости существующего мира. Я выделяю четыре формы эмоциональной приверженности, хотя могут быть и другие:
Присоединение к фракциям, определяемым и управляемым на высшем бюрократическом уровне, что ограничивает политические позиции и действия.
Формирование политической идеологии на основе ad hoc мнений — определяемых эмоционально, а не рационально, на основе того, кто может придерживаться этих мнений или противоположных им — что подменяет любую существенную политическую или стратегическую дискуссию.
Использование социальных сетей для демонстрации политических мнений, передача внутренних вопросов левых организаций в медиа-аппарат противника и подрыв свободы мысли и дискуссии внутри этих организаций. (Я добавлю, хотя на данный момент невозможно развить эту мысль, что такая демонстрация мнений происходит со скоростью, которая не может быть согласована с процессами, необходимыми для политической организации).
Озабоченность политической и социальной идентичностью, которые фактически не отличаются друг от друга. Человека могут либо прославлять, либо осуждать за определенную идентичность, что отчетливо прослеживается, когда она связана с социально закрепленными категориями, такими как раса или гендер, но также играет роль в спорах о политических ярлыках, которые не относятся к какому-либо конкретному политическому процессу — такие термины, как «социалист» или «коммунист», сами по себе становятся не более чем идентичностями, содержание которых подлежит контролю.
Так что же у нас остается, когда коммунистическая гипотеза не поддерживается?
Назовем оставшуюся доступную позицию «приспособлением». Это может означать модификацию, приспособлению к параметрам существующей ситуации. Но это также означает приспособление себя к существующему миру.
В организациях процедурализм является основной формой приспособления. Поскольку демократия является доминирующим мнением, процедурализм означает формальную приверженность демократии, которая не признает самоорганизацию в качестве значимого принципа. Современные организации независимы от любой партии-государства, и государственная власть не стоит на кону. На кону стоит только согласованность внутренней бюрократии организации, которая контролирует поток коммуникации, распределение средств и в той или иной степени диктует решения, принимаемые представителями, которые представляют интересы фракций, а не политические позиции. В этой миниатюрной версии парламентаризма номинально демократическое принятие решений является сферой деятельности брокеров, представляющих интересы различных групп.
Почему нам остается только приспособление, а коммунистическая гипотеза, похоже, оказывается исключена с самого начала?
Я приведу три причины.
У нас не происходит передачи гипотезы. В написанной им истории Коммунистической партии в Алабаме 1930-х годов, которая на тот момент была почти полностью чернокожей подпольной вооруженной ячейкой, Робин Д. Г. Келли рассказывает нам о «старшем товарище», который, по слухам, сказал молодому новобранцу: «Никто из нас не родился коммунистом; мы этому научились, и это нелегко». Несмотря на большие различия в формальном образовании, коммунисты наладили формы передачи знаний: «Партия создала учебные группы, которые читали работы в форме брошюр, от “Освобождения негров” Джеймса Аллена и “Что делать?” Ленина до “Манифеста коммунистической партии” Маркса и Энгельса. К середине 1934 года бессемерская секция партии выделила полчаса каждого собрания для обучения — пятнадцать минут чтения вслух и пятнадцать минут обсуждения». Если «социалист» и «коммунист» не выходят за рамки идентитарных ярлыков, то это в немалой степени связано с отсутствием передачи знаний — в форме, при которой политическое образование подчиняется специфике политической практики.
Мы не создаем эгалитарных форм. Эгалитарные формы редки и возникают в результате экспериментов. Бюрократическая концепция организации сопротивляется экспериментам. Как сказала Роза Люксембург в своем анализе массовой забастовки: «Жесткая, механико-бюрократическая концепция не может представить себе борьбу иначе, как продукт организации на определенном этапе ее развития. Напротив, живая, диалектическая интерпретация делает организацию продуктом борьбы». Когда организационная форма навязывается механически, в соответствии с моделями, определяемыми бюрократической ностальгией, она исключает возможность коллективной формы действия, которая представляет равную способность каждого к мышлению.
Мы не представляем себе других миров. Используя формулировку Сан Ра: «Есть другие миры, о которых вам не рассказывали». Это миры, где возможна субъективная самоориентация: где можно принять решение о событии, которое приведет к чему-то новому. Именно это невозможно в мире капитализма и парламентаризма, который в настоящее время ограничивает наше существование.
Современные левые погрязли в бесконечных и лишающих силы спорах, материальные последствия которых неоднозначны, что, похоже, только усиливает сопровождающую их агрессию. Аффективная интенсивность этих споров затмевает тот факт, что в отсутствие руководящей политической ориентации они представляют собой не более чем формы адаптации к существующему миру и, следовательно, инвестицию в то, что есть. В условиях такой деполитизации невозможно действовать по-настоящему. Поэтому давайте утвердим абсолютную необходимость возрождения и передачи гипотезы о том, что этот мир не является необходимым. Под руководством этой гипотезы мы можем начать определять, какие новые формы политики возможны.
Перевод: Виктория Мызникова
Оригинал: https://viewpointmag.com/2019/12/16/on-depoliticization/
