Россия предлагает Украине и миру только стагнацию. Вот почему

Владимир Ищенко

Официальные лица и СМИ США и Великобритании уже давно предупреждают о «надвигающемся» вторжении России в Украину. Каковы бы ни были перспективы такого вторжения, оно позволяет поднять важный вопрос о характере российского политического режима и о том, как вторжение может его изменить. 

Предположим, что, как считается, Россия может победить украинскую армию и оккупировать большую часть Украины (особенно юго-восточные и центральные области). Вопрос в том, что затем делать с этой частью Украины. Проблема не в маловероятной массовой партизанской войне против российской армии. Проблема в том, что российское государство в том виде, в каком оно существует сейчас, мало что может предложить как украинцам, так и миру.

Каковы бы ни были причины эскалации — возрождающийся российский империализм, использующий окно возможностей, предполагаемые попытки Украины решить вопрос Донбасса силой, расширение НАТО, попытки подорвать «Северный поток—2», внутренняя политика в США и Великобритании или любое сочетание вышеперечисленного — Россия в настоящее время очень мало делает для того, чтобы убедить мир, что медийная кампания о «надвигающемся вторжении» не имеет под собой никаких реальных оснований. Кроме того, что просто заявляет об этом.

Приведение к власти пророссийского правительства в Украине, безусловно, решило бы для России некоторые из вышеперечисленных проблем. Это необязательно означает, что Россия готова понести все расходы и риски полномасштабного вторжения (о некоторых пойдет речь ниже) или что продолжающаяся эскалация действительно является следствием такой попытки. Тем не менее, Россия, похоже, заинтересована в проецировании угрозы вторжения, независимо от того, что она на самом деле планирует делать в рамках своей стратегии дипломатии принуждения.

Почему партизанская война маловероятна

Согласно одному из недавних опросов, 33 процента украинцев готовы к вооруженному сопротивлению в случае российского вторжения в их город, а еще 22 процента готовы к ненасильственному сопротивлению. Обе цифры вызывают скепсис.

Во-первых, другие опросы показывают, что украинцев, готовых к жертвам ради подготовки к предотвращению российского вторжения, не так много. Например, в конце ноября только 33 процента граждан поддержали введение военного положения в ответ на возможное наращивание российской военной мощи вдоль границ Украины, а 58 процентов выступили против.

Во-вторых, результаты подобных опросов показывают лишь декларируемые намерения, но плохо предсказывают реальное поведение. Многие отвечают так, чтобы соответствовать патриотическим ожиданиям в обществе и даже ожиданиям, как себя должны вести «настоящие мужчины» («конечно, я буду сражаться, я ведь не баба!»). Например, согласно исследованию, проведенному в апреле 2014 года, целых 21 процент опрошенных в одних лишь юго-восточных областях заявили, что готовы к вооруженному сопротивлению в случае вторжения российских войск. Однако, лишь очень малая часть из этих нескольких миллионов человек действительно пошла воевать, когда вскоре началась война на Донбассе.

Публикации англоязычных СМИ, изображающие украинцев (включая женщин и детей) готовящимися воевать с российской армией, плохо отражают реальность большинства страны. Лишь немногие действительно возьмут в руки оружие. Это будут, прежде всего, остатки армии и полиции, часть ветеранов и добровольцев, уже воевавших на Донбассе, и праворадикалы (вроде пресловутого «Азова»). Их сопротивление российским войскам будет, конечно, не таким сильным, как в Афганистане или Чечне, но и не таким слабым, как на Донбассе или в Крыму. Однако этого сопротивления будет достаточно, чтобы установившийся политический режим в пророссийской Украине стал одним из самых репрессивных на всем постсоветском пространстве.

Что на самом деле произошло бы в пророссийской Украине?

Пророссийское правительство будет иметь низкую легитимность среди украинского населения. Поскольку новое правительство сразу же попадет под западные санкции, его придется формировать из людей, не владеющих там крупной собственностью. Среди украинской политической элиты таких людей не так уж много. Поэтому, состав нового правительства будет включать старых чиновников, уволенных или сбежавших после Евромайдана и представителей маргинальных политических партий. Тот список возможного пророссийского правительства, включавший Евгения Мураева и Николая Азарова, опубликованный недавно Министерством иностранных дел Великобритании, вряд ли является каким-либо серьезным планом, но он показывает, с какими проблемами столкнется Россия при формировании лояльного правительства в Украине.

Первоначально пассивное население столкнется с нарастающими репрессиями вследствие подавления групп вооруженного сопротивления и с растущими жизненными трудностями в результате западных санкций. Преобладающее сопротивление пророссийской власти, скорее всего, будет не вооруженным, а ненасильственным. Его базой станет средний класс в больших городах, качество жизни которого ухудшится относительно больше всех.

При этом Украина попадает теперь в то же политическое пространство, что и Россия с Беларусью. Но теперь она будет не отталкивать (как во время насильственного и националистического Евромайдана), а усиливать оппозицию к российскому  и белорусскому правительству. Оккупировав Украину, Россия увеличит риск внутренней дестабилизации и ослабит себя сама. Согласно опросам, перспектива масштабной войны с Украиной не пользуется популярностью среди россиян.

Совершенно непонятно, какая социальная группа сможет выиграть от оккупации и на кого сможет опереться пророссийское правительство в Украине. Возможности России компенсировать последствия санкций и репрессий за счет повышения уровня жизни десятков миллионов украинцев очень ограничены. Хотя в аннексированном Крыму были повышены зарплаты и пенсии и Россия вкладывала значительные средства в полуостров, его экономическое положение по-прежнему на уровне беднейших регионов России. Мобилизация и радикальное перераспределение ресурсов, которые необходимы для обеспечения хоть какого-то подобия социальной легитимности в гипотетической пророссийской Украине, несовместимы с патронажным капитализмом постсоветской России.

Некоторые американские чиновники беспокоятся, что Путин собирается восстановить Советский Союз. Они не понимают того простого факта, что такая реставрация потребовала бы намного большего, чем военная экспансия, — она потребовала бы радикального преобразования современной России.

Пассивная революция?

Некоторые левые авторы пытались истолковать постсоветские трансформации как случай пассивной революции. Этот термин стал известным благодаря итальянскому марксисту Антонио Грамши. Грамши применял его для разных исторических явлений, но, прежде всего, для Рисорджименто, объединения Италии в 19 веке из лоскутного одеяла мелких государств и территорий, находящихся под контролем иностранных династий. Как известно, оно произошло не как народная революция под гегемонией прогрессивной буржуазии, а благодаря военным и дипломатическим действиям Сардинско-Пьемонтского королевства.  Так, может, Путин сейчас выполняет пресловутую «функцию Пьемонта» на постсоветском пространстве, компенсируя военной мощью политическую слабость патронажной буржуазии и левого движения, представители которого мечтали о воссоединении Советского Союза?

Однако, есть принципиальные отличия. В Италии пассивная революция создала более сильное, современное и независимое государство. Произошел переход к буржуазному строю и национальному государству. Революционные преобразования проводились «сверху», чтобы предотвратить якобинскую революционную угрозу феодальной аристократии «снизу».

Никакой постсоветской пассивной революции, в смысле форсированной модернизации под угрозой новой «якобинской» социальной революции, нет. Постсоветские трансформации — это продолжающийся кризис, фактически начавшийся еще задолго до распада Советского Союза. Постсоветские преобразования были не модернизацией, а стагнацией и демодернизацией. Непрекращающиеся “майданные революции” никогда не угрожали постсоветскому правящему классу патронажных капиталистов. Они всегда лишь помогали одной фракции этого класса сменить у власти другую фракцию.

Политика «цивилизационной идентичности»

Проблема сегодняшней России не в том, что она якобы восстанавливает «советскую империю». Проблема в том, что Россия пытается вести великодержавную внешнюю политику, при этом уже не будучи Советским Союзом.

Нынешняя Россия не предлагает ничего подобного тому универсальному прогрессивному проекту, когда-то привлекавшему на свою сторону страны Третьего мира и массовые движения, даже когда в самом СССР в него верило все меньше и меньше людей, и чьи модернизационные успехи до сих пор вызывают массовую ностальгию даже в странах, где советская модель была навязана силой (как в Восточной Европе). Теперь же Россия вынуждена компенсировать отсутствие привлекательности «мягкой силы» «жесткой силой» дипломатии принуждения.

Это связано и с пресловутым путинским «вотэбаутизмом». Если сложно сформулировать, чем Россия лучше своих соперников, то приходится полагаться на нормализацию отрицательных характеристик и действий, на которые Россия якобы имеет такое же «право», как и все остальные в клубе Великих Держав. Например, оправдывая аннексию Крыма тем, что раньше НАТО бомбило Югославию и признало независимость Косово. Это симптом и следствие все еще неразрешенного постсоветского кризиса гегемонии — неспособности правящего класса к лидерству в реализации общих интересов с подчиненными классами и другими нациями. Для подлинной гегемонистского правления недостаточно сказать, что «они ничем не лучше нас». Непременно важно убедить, что «мы действительно лучше, чем они».

После саммита Путина и Байдена в Женеве, последовавшего за эскалацией вдоль украинской границы весной 2021 года, министр иностранных дел России Сергей Лавров опубликовал статью с критикой избирательного применения «международных правил» западными державами. По словам Лаврова, «правила» произвольны и устанавливаются узким кругом стран. Они не основаны на международном праве и не обсуждаются на признанных международных платформах, например, в ООН. Лавров формулирует эту критику на языке «демократии». Он утверждает, что Запад чувствителен к нарушениям «внутренней» демократии, но совсем не хочет «внешней», международной демократии, которая признавала бы право России и других незападных держав на собственный суверенитет и национальную идеологию. Согласно Лаврову, Запад не признает реальность многополярного мира. Недавнее совместное заявление, подписанное Путиным и Си Цзиньпином, начинается, по сути, тем же самым аргументом.

Однако то, о чем говорит Лавров, — это не демократия, а своего рода «цивилизационная» политика идентичности. Требование признания многополярного мира — в отличие от мира под гегемонией Запада — не основано ни на каком позитивном проекте на благо всего человечества, который могла бы возглавить Россия. Вместо этого Лавров просто призывает к тому, чтобы самоназначенные представители, апеллирующие к какой-нибудь “цивилизационной” идентичности, принимались и рассматривались как равные на международном уровне исключительно на основании их притязаний на представительство особой “цивилизации”.

Что может Россия предложить Украине и миру? 

Прошлым летом Путин опубликовал известную статью об украинско-российской истории и отношениях, в которой заявил, что украинцы и русские — «один народ». Эта статья часто толкуется как отказ Путина признать суверенитет Украины и оправдание для угрозы вторжения. Однако, это упрощенная и вводящая в заблуждение интерпретация. На самом деле Путин пишет, что желательной моделью отношений между Россией и Украиной могут быть служить отношения между Германией и Австрией. В представлении Путина Украина и Россия могут быть двумя разными государствами для «одного народа», позволяющими выражать различные версии региональной культурной идентичности и мирно сосуществующими друг с другом.

Однако же, это не единственная возможная модель «двух государств для одного народа» и, пожалуй, даже не самая очевидная для самого Путина, учитывая то, как долго он работал в Восточной Германии. Примечательно, что он не артикулирует отношения между Россией и Украиной по модели отношений между ФРГ и ГДР, которые также предлагали два государства для разделенного немецкого народа, но с принципиально разными моделями (и где аналогом проигравшей ГДР не обязательно стала бы Россия). В путинском нарративе украинцы и русские — «один народ», искусственно разделенный иностранными державами. Он говорит «А», но не говорит «Б»: «наше государство лучше вашего для того же самого народа, мы предлагаем лучшую модель и пусть выживет сильнейший». Путин не написал этого, не потому, что он признает украинский суверенитет, а потому что он не может предложить Украине принципиально лучшей модели, чем ее хищническая олигархическая элита и компрадорское националистическое гражданское общество.

Многие обвиняют Россию в попытке пересмотра международного порядка. На самом деле российский реваншизм не ревизионистский, а является консервативной защитой статуса-кво: попыткой сохранить великодержавный статус. И в этом ограниченность международной привлекательности нынешней российской риторики. Миру нужны перемены и решения усугубляющихся глобальных проблем, а не сохранение статуса-кво.

В прошлогоднем выступлении на заседании клуба «Валдай», получившем широкую огласку, Путин сформулировал свое мировоззрение как «здоровый консерватизм», который «мешает идти назад и вниз, к хаосу». Однако на вопрос о ценностях не только русской «цивилизации», но для всего человечества, Путин смог ответить лишь очень кратко и невнятно.

Попытка захватить Украину поставила бы российский правящий класс перед выбором: либо пойти на высокий риск дестабилизации своего правления, либо радикально пересмотреть его основы. Пока ничто не указывает на то, что они готовы ко второму сценарию. Тем не менее, чем бы ни закончился этот кризис — не считая эскалации к мировой ядерной войне — он лишь раздвинет пропасть между великодержавными претензиями России и деградировавшим политическим и социальным порядком.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

3 + 7 =