Темная сторона демократии

putintrumpposter

Алексей Сахнин

Победа Дональда Трампа на выборах в США стала шоком для миллионов людей по всему миру, обозначив собой новую и непредсказуемую эпоху в истории.

Хиллари Клинтон и ее сторонники обвиняли Трампа в симпатиях  российскому президенту Владимиру Путину. Скандальный миллиардер вроде бы и не возражал: да, ему нравится российский лидер и его стиль. Эта связь между Трампом и Путиным стала общим местом в публичной дискуссии, превратилась в банальность. Но обычно она ограничивается поверхностным сравнением личных пристрастий, взглядов и симпатий этих двух политиков.

В то же время, путинская Россия, возможно, является сегодня примером того будущего, которое ждет большинство других стран по мере распада неолиберального порядка в мире, почти лишенном левой антикапиталистической альтернативы. В этом смысле Россия не повторяет европейское прошлое, как это кажется многим либеральным критикам, а наоборот, лидирует в той печальной эволюции, которую запустил кризис неолиберализма.

Неолиберализм как ядро путинского проекта 

%d0%bf%d1%83%d1%82%d0%b8%d0%bd

Владимир Путин пришел к власти как последовательный и убежденный прозападный либерал. Он публично предлагал двигаться к членству России в НАТО и ЕС. Он закрыл советские военные базы во Вьетнаме и на Кубе. Он добился вступления России в ВТО. Наконец, его администрация провела одну из самых последовательных и глубоких в Европе программ либеральных реформ в экономике и социальной сфере.

Политолог Илья Матвеев тщательно анализирует российский неолиберализм. Приведу некоторые факты из его статьи «Неолиберализм з российскими характеристиками». В России с 2001 действует плоский подоходный налог в размере всего 13%. Минимальная зарплата на данный момент составляет 7500 рублей (около 90 евро.), что на 30% меньше официального прожиточного минимума. Процедура проведения забастовки максимально затруднена: в кризисном 2009 году, например, была официально зафиксирована всего одна забастовка.

«В число «структурных реформ» первого срока Путина,» — продолжает Матвеев, — «входило принятие нового, более выгодного работодателям Трудового кодекса, введение плоской шкалы подоходного налога, снижение корпоративных налогов и пенсионная реформа (за которую в России агитировал Хосе Пиньера, архитектор приватизации пенсий в пиночетовской Чили). Все эти меры отражали консенсус бизнеса, международных финансовых институтов и рыночно ориентированной экспертной среды.»

В России «активно вводится страховая медицина, при этом сокращается финансирование и доступность бесплатной медицинской помощи. Эксперты и члены правительства открыто заявляют, что всеобщее бесплатное здравоохранение в России невозможно, и реальность подтверждает их слова: доля частной медицины стремительно растет, государственной – падает.

В некоторых государственных школах есть платные предметы. В зарплатах учителей и врачей 30% и больше составляет «стимулирующая часть», причем предполагается, что за эти выплаты работники должны конкурировать друг с другом. Музеи и другие учреждения культуры постоянно принуждаются к переводу на самоокупаемость, что означает сокращение или даже полное прекращение государственного финансирования. Наконец, регулярно проводятся попытки «оптимизации» (т.е. сокращения) всей сети бюджетных учреждений».

Как и в других странах, в России власти проводят режим бюджетной экономии, постоянно сокращая число государственных служащих в образовании, медицине, культуре и т.д. (только за последние 5 лет было сокращено 8,5% бюджетников). При этом государство стремится к приватизации социальной сферы, рассматривая эту отрасль как рынок услуг.

Хотя несколько олигархов за время путинского правления подверглись репрессиям, однако неолиберальный, можно сказать, классовый характер выстроенной социальной модели очевиден: если в 2000 году в России не было ни одного долларового миллиардера, то сегодня их уже 77, отмечает Матвеев.

Таким образом, Россия продвинулась по пути неолиберальных реформ гораздо больше, чем большинство развитых стран. Можно смело говорить, что именно эта эволюция стала мотором разраставшегося политического авторитаризма.

Именно для проведения курса «шоковой терапии» по рекомендациям МВФ президент Ельцин совершил военный переворот и расстрелял парламент в 1993. Именно для недопущения «коммунистического реванша» в 1996 были сфальсифицированы итоги президентских выборов (при полном одобрении западных стран).

Пропаганда, манипуляции, полицейское насилие росли прямо пропорционально реализации неолиберальных реформ.

Путинская администрация взяла контроль над крупнейшими национальными медиа и стала прибегать к пропаганде, с одной стороны, и электоральным фальсификациям — с другой именно в борьбе с коммунистической оппозицией в Думе и социальными протестами на улицах. Преодолевая сопротивление монетаристским реформам (Монетизация льгот, Трудовой кодекс) и проводя профилактику «социального популизма», правительство отменило выборность губернаторов регионов и мэров городов. Пропаганда, манипуляции, полицейское насилие росли прямо пропорционально реализации неолиберальных реформ. После крупных протестных выступлений в 2011-2013, власть обрушила репрессии в первую очередь на левое крыло оппозиции. Это при том, что антикремлевских либералов даже допустили до участия в выборах (которые они позорно проиграли).

За пределами неолиберализма: российская специфика и мировые тенденции

ttip

Однако свести путинский режим к обычной периферийной неолиберальной диктатуре, расположив его между Пиночетом, Ли Куан Ю и Саакашвили было бы упрощением.

Уже на ранних этапах своей эволюции Путин часто прибегал к элементам социального популизма. Крайне благоприятная мировая экономическая конъюнктура и цены на углеводородные энергоносители позволяли это делать. При Путине стали аккуратно и вовремя выплачивать зарплаты бюджетникам, выросли пенсии и доходы большинства прочих групп населения, появился средний класс (т.е. группы, получившие доступ к распределению ренты — от 10 до 20% населения) с почти европейскими потребительскими стандартами. Все это сопровождалось ностальгией по советскому времени, которая выражалась в возвращении к старому гимну, в государственном финансировании многочисленных фильмов о войне и советской эпохе и т.д. Наконец, несколько олигархов были показательно разгромлены и лишены своих активов (а некоторые даже отправились в тюрьму или вынуждены были бежать в эмиграцию). Все это приносило Путину популярность, а политологам позволяло говорить о том, что правящая верхушка умело маневрирует между социальными интересами элиты и низов.

Но проблема не сводилась к бонапартистскому лавированию между социальными классами. Сама жизнь, объективные ограничения неолиберального социального порядка толкали российское руководство к шагам, которые рассматривались им как временные и чуть ли не исключительные, но на деле выводившие общество за границы неолиберальной классики.

Так, в 2007-2008 были созданы огромные предприятия, Госкорпорации. Фактически это были целые отрасли (или их большие части), объединенные в централизованные структуры. Примером здесь могут служить космическая промышленность (Роскосмос), высокотехнологичная индустрия (Ростех), атомная отрасль (Росатом). Предполагалось, что эти контролируемые и администрируемые государством гиганты будут использоваться как локомотивы развития и готовить свои отрасли к последующей приватизации или акционированию. Еще в 2009 тогдашний президент Медведев утверждал, что у Госкорпораций нет перспективы, и они будут либо распущены после выполнения своей миссии, либо переведены на рыночные рельсы.

Но в планы российской верхушки вмешался мировой экономический кризис. На фоне падения ВВП, биржевой паники, бегства капиталов из России и девальвации национальной валюты неолиберальные рецепты оказались полностью неадекватными. Кремлевскому руководству пришлось сохранять Госкорпорации чтобы не допустить катастрофического краха экономики и массовой безработицы. Международные финансовые организации стали говорить о росте госсектора в РФ.

Хотя все последние годы как Путин лично, так и высшие правительственные чиновники неустанно говорили о планах новой большой приватизации, кризис, а с 2014 — и западные санкции, сделали реализацию этих планов нереалистичной. Рыночная цена предприятий упала ниже их реальной стоимости, а инвесторы были напуганы американскими и европейскими санкциями. В результате Кремль вынужденно взял курс на импортзамещение. Даже в условиях продолжающейся монетаристской политики это позволило удержать российскую экономику на плаву, что в итоге сделало обещания президента Обамы «порвать ее в клочья» пустой угрозой.

Сегодня неолиберальная финансовая и социальная политика правительства вступает в противоречие с выросшим госсектором и даже той частью частного бизнеса, который зависит от протекционистских мер и нуждается в дешевом кредите. В публичном пространстве это нарастающее напряжение проявляется как острая взаимная критика либералов и патриотов, которые в равной степени признавая авторитет Путина лично, не могут договориться между собой ни по одному вопросу национальной повестки дня.

Но самое важное в этих противоречиях российской экономики и политики то, что они обозначают важнейшие тенденции глобального развития. Ведь сегодня выхода из соглашений о свободной торговле и политики протекционизма требуют многие популярные европейские и американские политики, причем как с левого, так и с правого фланга. Берни Сандерс, Дональд Трамп, Марин Ле Пен и Джереми Корбин находятся на разных политических полюсах. Но это не мешает им одинаково остро критиковать такие «достижения» неолиберализма как TTIP, МВФ и ВБ с их монетаристскими рецептами, а иногда и ЕС. И эти политики, и многие представители западной элиты сегодня обсуждают политику импортзамещения или возвращения производственных мощностей из стран третьего мира и отказа от глобализации с ее свободой потоков капитала и рабочей силы (на чем Трамп и построил свою кампанию). Именно на этой почве возрождается «патриотическая» мобилизация, в которой черпают свои силы такие партии как английская «Партия независимости Соединённого Королевства» (UKIP) и «Альтернатива для Германии» (AfD).

Судьба демократии

berniesandersracisljustice81115

«Плохие парни» мирового порядка, будь это Путин и Трамп или Джереми Корбин зачастую третируются медиа за то, что они представляют угрозу «свободному миру», самой демократии. При этом конкретные нарушения демократических норм со стороны их оппонентов из респектабельных либеральных партий просто упускаются из вида. Фальсификации на праймериз демократов в США, когда партийный аппарат украл победу у «опасного» Берни Сандерса, отдав ее Хилари Клинтон, или чудовищная по своему тону пропагандистская кампания, развязанная практически всеми мировыми СМИ могут послужить здесь примером.

В действительности, дело конечно же не в злой воле и личных предрассудках политиков. Дело в том, что неолиберализм в принципе привел к глубокому кризису демократии. Невиданная концентрация общественного богатства на одном полюсе общества, становление однополярного мира, разгром, дискредитация и пропагандистское шельмование всех идейных альтернатив либеральной глобализации — все это не могло не привести к выхолащиванию демократических процедур и отрыву элиты от большинства населения. Дерегулирование экономики усугубило этот процесс просто выведя за пределы публичной политики ключевые для общества социально-экономические вопросы в сферу произвола представителей капитала.

В соревновании по темпам антидемократических тенденций путинская Россия безусловно обгоняла Запад, но само направление «забега» у обеих сторон было одинаковым. Истерики правых политиков о «русской угрозе», бесконечные поиски блуждающих подводных лодок и путинских агентов — это не столько борьба с далеким кремлевским диктатором, сколько плохо отрефлексированное подражание ему. Нет сомнений, что шведские (и, в целом, западные) «путины» будут звать в крестовый поход против своего российского двойника. Но опасность, которая таит в себе эта игра в переодевания, меньше от этого не становится.

Наоборот, сопротивление диктату оторвавшихся от населения элит с их вечно непопулярными реформами, военными авантюрами и леволиберальной риторикой создает причудливые социальные коалиции, в рамках которых ультраконсерваторы из Tea party, магнаты и миллиардеры оказываются на одной стороне с рабочим классом и безработными. Также как и в России, где противостояние с США и еще больше — с радикально-либеральной оппозицией, лишь легитимирует путинский режим в глазах простых людей.

Как ни парадоксально, но именно консервативным популистам сегодня удалось мобилизовать демократическую энергию масс гораздо больше, чем любым другим силам. И именно союз прогрессивных левых с либеральной элитой, который опирался на теорию «меньшего зла», сделал Путина и Трампа демократическими представителями миллионов обездоленных в их борьбе с произволом лицемерной и крайне авторитарной элиты.

В этом плане эволюция путинского режима в РФ показательна. До 2012, когда кризис политической машины вылился на улицы, он вполне довольствовался пассивной лояльностью населения, а авторитаризм элиты напрямую вырастал из неолиберального консенсуса, который ее объединял. Но с 2012, когда сама жизнь стала выдавливать российскую систему за пределы неолиберальной классики (помимо желания и воли ее администраторов), а империалистические противоречия противопоставили Россию объединенному Западу, стратегия поменялась на мобилизационную. Именно вынужденный (и, во многом, навязанный) антилиберализм делают возможным успех этой мобилизации.

К счастью, некоторые левые стали понимать эту задачу. Берни Сандерс, всего полгода назад сдавшийся Хилари Клинтон, сейчас заявляет, что «Если Трамп осмелится бросить вызов корпоративной Америке, то он найдет во мне союзника».

У демократии тоже есть своя темная сторона. Но страх перед ней не должен толкнуть нас к союзу с теми силами, которые годами готовили сегодняшний кризис.

У демократии тоже есть своя темная сторона. Но страх перед ней не должен толкнуть нас к союзу с теми силами, которые годами готовили сегодняшний кризис. Наоборот, левые должны требовать довести до конца популистские антилиберальные лозунги, они должны подталкивать и усиливать радикализацию общества. Но эта борьба должна идти не вокруг культурных вопросов, в которых правые популисты пытаются опираться на самые темные предрассудки, а по ключевым вопросам социально-экономического порядка. Только такая радикализация может освободить демократическую энергию от ее темной формы. И тогда следующая социальная коалиция, которая неизбежно родится из противоречий порожденных нынешним переходным периодом, сможет обойтись без уродливых лиц развязных миллиардеров и дисциплинированных обер-палачей.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

1 + 8 =