Как понимать Европейский союз

eufacebook

Катарина Принсипе

Если мы хотим вести борьбу с Европейским Союзом, сначала необходимо понять его природу.

Европейские левые стоят перед дилеммой. Трансформация Сириза из партии, сопротивлявшейся режиму жесткой экономии, в исполнителя европейских указаний, неожиданные результаты выборов в Испании и Brexit заставляют снова задуматься о нашей позиции по отношению к Европейскому союзу.

У Яниса Варуфакиса и DiEM25 есть один вариант решения: бить в колокол изнутри ЕС, чтобы сплотить левые движения. Однако они не желают признавать важную роль, которую до сих пор играют национальные государства. Эти страны остаются центрами накопления капитала, равно как и пространствами демократии – политическую стратегию и силы, необходимые для победы над экономией, можно организовать только на локальном и национальном уровнях.

eu6

Почему государства важны?

Роль национальных государств в Европейском союзе уже давно ставится под вопрос. Многие утверждают, что создание транснационального экономического блока означает, что суверенные государства теперь играют лишь незначительную роль в организации экономики.

Но такой анализ игнорирует действительный генезис Европейского союза, который был одновременно и государственным, и надгосударственным.

Действительно, союз был создан с целью учреждения межнационального капиталистического блока, способного конкурировать на мировом рынке. Принятие евро было шагом в этом направлении. Однако этот блок изначально был создан  национальными государствами, находящимися в условиях экономической конкуренции друг с другом. Таким образом, недостаточно сосредотачиваться лишь на транснационализации капитала; мы также должны понять роль национальных капиталов.

Европейская интеграция создала такую динамику центра и периферии, в которой страны ядра обесценивают труд, чтобы производить и экспортировать дешевые товары для рынков стран периферии, экономика которых основана на импорте и производстве товаров, не пользующихся спросом на международном рынке.

Европейская интеграция создала такую динамику центра и периферии, в которой страны ядра обесценивают труд, чтобы производить и экспортировать дешевые товары для рынков стран периферии, экономика которых основана на импорте и производстве товаров, не пользующихся спросом на международном рынке.

Так называемое «немецкое чудо» сократило зарплаты и еще сильнее прекаризировало трудовые отношения, позволив, с одной стороны, большему количеству людей работать за меньшую зарплату, а с другой – заполнить рынок более дешевыми товарами. Страны периферии, наоборот, демонтировали производственный сектор своих экономик в обмен на лёгкий доступ к кредитам.

Общая валюта только усугубила это неравенство. Когда Германия девальвировала марку после введения евро, она фактически занизила стоимость новой валюты в Германии, в то же время завысив её в странах вроде Италии и Греции. Этот сложный финансовый процесс укрепил позицию Германии в ядре.

Кроме того, создание Европейского центрального банка, не позволяющего слабым национальным экономикам обесценивать свои валюты в ответ на экономический кризис, еще больше усилило зависимость экономик периферии от стран ядра.

Данное видение не отрицает того факта, что Европейский союз позволил всем национальным буржуазиям получить всевозможные выгоды от процесса интеграции. Но предположение, что Европейский союз является исключительно транснациональным феноменом, отрицает центральную роль, которую сыграли сами государства в определении его структуры.

Государства продолжают служить организующими формами капитала и рынка, так как именно они делают возможными производство, распространение, коммуникацию и обмен между банками и корпорациями.

Процессы глобализации не происходили вне государств: наоборот, государства стали проводниками этого процесса, а главным предметом глобализации стала реорганизация государств. Лео Панич назвал это «интернационализацией государства». Государства продолжают служить организующими формами капитала и рынка, так как именно они делают возможными производство, распространение, коммуникацию и обмен между банками и корпорациями.

В особенности это проявилось после кризиса 2008 года. Ключевые политики экономии дали толчок крайне интервенционистским государственным программам – но не таким, которые декоммодифицируют капитал (как это происходило несколько десятилетий благодаря системам социального государства и регулирования рынка труда), а в точности наоборот – государства принудительно дерегулируют рынки труда, уничтожают социальные программы и, что самое главное, поглощают частный долг, делая его общественным, как в случае с финансовой помощью банкам.

В этом смысле государства осуществляют империалистические интересы капитала на национальном уровне. Конечно, этот процесс никогда не является односторонним: государства также являются мишенью международных политических практик, которые сами формируют.

Более того, разнообразные формы национального государства имеют общую черту: все они изменяют государственную политику в соответствии с динамикой мировой экономики. Неравное развитие, являющееся долгосрочной характеристикой капитализма, позволяет международной конкуренции продолжаться, вопреки некоторым из теорий глобализации.

Джеймс Мэдуэй выдвигает ещё одну причину важности государства в организации глобальной экономики. Он утверждает, что глобализация, возможно, достигла своего пика, и что скоро капитал начнёт возвращаться домой. И уже национальные государства играют роль в этой реорганизации.

Как бы там ни было, понятно, что не существует очевидных противоречий между процессом реорганизации глобального капитала и процессом реорганизации национальных государств.

eu2

А что насчёт демократии?

Кроме того, что мир до сих пор состоит из государств, и помимо того, что они формируют экономику, любая форма демократии, которая может существовать в условиях власти капитала — пусть даже самая ограниченная — встроена в национальные и локальные политические структуры. Относительная автономия государства от капитала создает пространство, в котором может происходить политический конфликт с прогрессивными результатами.

Структуры Европейского союза с самого начала были лишены демократичности.

На уровне надгосударственном такой возможности просто не существует. Структуры Европейского союза с самого начала были лишены демократичности.

Европарламент, хотя и избирается напрямую национальными округами, отчитывается лишь перед вышестоящими структурами. От него требуется только достичь консенсуса на уровне Комиссии Совета Европы. В этом смысле любая форма ответственности на европейском уровне работает только по направлению вверх.

Также и евро было намеренно создано таким образом, чтобы быть невосприимчивым к электоральному давлению. Например, запрет на девальвацию валюты в соответствии с текущими потребностями стран-участниц изолирует монетарную политику от электората.

В этом смысле единственные остатки структурно демократической подотчетности существуют исключительно на уровне национальных государств.

То, как демократию определяет Варуфакис – как концепцию, отдаленную от реально существующих политик и программ – делает её пустой фразой. Если говорить о «демократии» отдельно от конкретных и материальных изменений общества, её легко могут захватить ультраправые.

Например, мы не можем сказать, что референдум по вопросу Brexit был «недемократичным», потому что был запятнан ксенофобскими и правыми лозунгами. Но мы можем сказать – и это было бы более правильным и полезным способом постановки вопроса о демократии – что понятие «демократия» означает не только способ организации политического участия.

Демократия созидает материальные условия для равенства и политического участия, затрагивает вопросы образования, здравоохранения, жилья, контроля экономики, равенства, и возможности влиять на условия, определяющие нашу жизнь: тех реальных потребностей, на которых и основывается политическое участие и принятие решений. И в этом смысле для того, чтобы сохранить остатки демократии там, где структуры до сих пор их содержат, нам необходима борьба на локальном и национальном уровнях.

Даже программа DiEM отражает этот базовый факт. Те избранные и прогрессивные правительства, что призывают к конфликту с европейскими указаниями, должны вначале получить власть на национальном уровне, где до сих пор существует пространство для политики.

Именно в этом состоит вопрос приоритетов. Когда Варуфакис утверждает, что все уровни – локальный, национальный и наднациональный должны захватываться одновременно, он отрицает тот материальный факт, что социальные трансформации не осуществляются равным образом и во всех местах сразу.

Так происходит не потому, что подобные изменения были бы нежелательными, а из-за конкретных позиций разных стран в существующем мировом порядке. Европейский союз способствует солидарности не между угнетенными, а между организаторами угнетения.

Разные страны в Европейском союзе занимают разные позиции и имеют различные культурные и политические традиции. Эти конкретные факты влияют на то, как граждане добиваются введения политики, направленной на социальные перемены. В результате левые столкнутся с неравномерным и зачастую противоречивым развитием прогрессивных движений. Конкретные способы, при помощи которых мы можем действовать и координировать стратегию, зависят от отношений между разными силами и пределов и ограничений этих отношений.

Это не значит, что наднациональный уровень лучше не трогать или игнорировать. Интернационализм — одна из самых непоколебимых социалистических традиций.

Это не значит, что наднациональный уровень лучше не трогать или игнорировать. Интернационализм — одна из самых непоколебимых социалистических традиций, и я не утверждаю, что существуют исключительно национальные решения кризиса. Вместо этого речь идет о том, какие пространства могут быть заняты левой политикой для того, чтобы потом появилась возможность собрать силы и построить социальное большинство, дающее возможность политического действия в рамках каждого конкретного места. Этот процесс начинается на уровне национальных государств.

eu3

Неповиновение

Центральную роль в аргументах Варуфакиса играет неповиновение. В целом, я соглашаюсь с его предложением, но не в такой формулировке. Также как с демократией, вопрос неповиновения должен политизироваться.

Возвращаясь к тому же примеру, можно сказать, что британские националисты проявили неповиновение большинству экономических и политических элит, проводя кампанию Brexit – но что это дало нам в плане продвижения левой политики?

Неповиновение должно быть связано с четким пониманием его последствий, результатов, сложностей и конечных целей. Оно не может быть театром одного актёра, в котором играют  представители электората «просто говорящие нет», не может оно быть и всего лишь риторическим инструментом. Стратегия неповиновения должна расти из политических принципов и идей, и нуждается в поддержке большинства, готового выдержать любой её исход.

Мы знаем, что Европейский союз является чем угодно, кроме как демократической структурой: он навязывает недемократичные политические меры демократично избранным правительствам (и, как мы удостоверились ранее, государства играют в этом процессе центральную роль). Чтобы государства могли отойти от мер жесткой экономии в долгосрочной перспективе: реструктурировать общественный долг, отказаться от уплаты его несправедливых частей, установить общественный контроль над банковской системой, национализировать стратегические отрасли экономики, облагать налогами богатых и так далее – им почти наверняка придётся нарушать нынешние законы ЕС.

Когда мы предложим четкие политические программы, нам не удастся найти союзников ни среди политических групп, которые сформировали современный Европейский союз, ни среди тех, кто использует ксенофобскую риторику для подкрепления собственной власти. Неповиновению необходимы конкретные политические меры, если мы хотим с его помощью продвигать интересы масс.

Такая стратегия, в противовес Варуфакису, определяет неповиновение через конкретные политические меры, которые, в свою очередь, должны найти поддержку большинства. Когда мы предложим четкие политические программы, нам не удастся найти союзников ни среди политических групп, которые сформировали современный Европейский союз, ни среди тех, кто использует ксенофобскую риторику для подкрепления собственной власти. Неповиновению необходимы конкретные политические меры, если мы хотим с его помощью продвигать интересы масс.

Единство через границы

Варуфакис напоминает нам об интернационализме Маркса и Энгельса в «Манифесте коммунистической партии», где звучит их призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Но, в моём понимании, их интернационализм не исходит из отрицания конкретных позиций каждого из рабочих классов. Маркс и Энгельс на самом деле понимали важность национальных государств и то, что структура национального государства неизбежна в процессе классовой борьбы, поскольку государства сами по себе неизбежны в организации процесса накопления капитала.

С этим связан комментарий Варуфакиса о сторонниках Lexit.

«Что ещё важнее, наша стратегия зависит от стартовой точки. Послужит ли нам таковой Европа без границ, где рабочие могут свободно передвигаться, или Европа начала 1950-х, в которой национальные государства контролировали границы и с их помощью создали новую категорию пролетариата – гастарбайтеров. Этот аргумент подчеркивает опасность Lexit’а. В то время как Европейский союз установил режим свободного передвижения, Lexit подразумевает неохотное принятие (если не прямую поддержку) восстановления государственного пограничного контроля, включая колючую проволоку и вооруженных пограничников.»

Но на деле рабочие не передвигаются свободно. Реальность миграции внутри Европейского союза — это передвижения людей в поисках лучших зарплат и условий жизни. Внутри транснационального блока, состоящего из национальных государств с различными зарплатами, налоговыми системами и социальными структурами, рабочие из разных стран перемещаются не по своей воле. Они так же, как и подавляющее большинство глобальных мигрантов, перемещаются в поисках лучших условий жизни.

Как показывает статистика миграции внутри ЕС, рабочие из стран периферии, как правило, переезжают для работы в низкооплачиваемых и прекарных секторах стран центра. Этот сдвиг только усилился после кризиса 2008 года. Помимо этого, Европейский союз установил режим колючей проволоки, защищая себя от не-граждан. Европа возвела эти укрепления, оставив человечество за бортом и превратив свои границы в кладбища.

И это вовсе не новое явление, но выражение одного из противоречий капитализма: процесс накопления капитала требует мобильности труда. Там, где остаются подобные барьеры, сила разрастания капитала пытается их преодолеть.

Тем не менее, все еще остаются, препятствия, служащие иллюстрацией противоречий внутри класса капиталистов, вовлеченного в конфликт между экономической необходимостью полной мобильности в долгосрочной перспективе и потребностью поддержать социальное неравенство среди рабочих, а также сохранить политическую и идеологическую гегемонию над разрозненным рабочим классом. И эти процессы конкуренции среди фрагментированного рабочего класса происходят одинаковым образом внутри Европейского союза.

Понимая всё это, какой практический смысл мы можем вложить в призыв Маркса и Энгельса? Он не может означать, что рабочий класс объединится просто через занимательный дискурс, отрицая свои конкретные социально-экономические позиции. Он также не значит, что рабочие будут участвовать в кампаниях и движениях, не имеющих четких целей.

Он значит, что продвижение классовой борьбы там, где это возможно — есть прогресс классовой борьбы для всех. То, что глубокие преобразования станут возможны только в том случае, если изменится целый мир. И, хотя солидарность остаётся ведущим принципом классовой борьбы, мы не можем игнорировать те отступления и наступления, которые подразумевает этот сложный процесс.

Например, ожидания насчет отмена режима жесткой экономии, адресованные правительству Сириза вызвали страх в рядах правящего класса и дали надежду массам. Рост других левых партий в фарватере Сириза как раз и иллюстрирует тот эффект домино, который вдохновляет рабочих в других местах. Подобным образом, если рабочие в Германии успешно преодолеют урезание зарплат, это кардинальным образом изменит динамику Европейского союза.

eu5

Brexit и ультраправые

Brexit также показывает противоречие между мобильностью и национализмом. Неспособность левых захватить политическую повестку накануне референдума и нежелание заниматься комплексным анализом его последствий подчеркивает возможности и опасности сопротивления членству в ЕС.

Результат Brexit и гегемония в нём правых националистов произошли в силу двух основных причин.

Во-первых, избиратели отреагировали на порожденное Европейским союзом бесправие. Сопротивляясь тому, что недемократичные наднациональные структуры определяют жизни людей, многие проголосовали за выход, опираясь на верную идею того, что возврат этих решений на национальный уровень даст гражданам больше контроля.

Во-вторых, левые не смогли дать заслуживающих доверия ответов на вопросы о безработице, бедности и демонтажа социального государства, в то время как правые успешно использовали это недовольство предложив простой и ложный вывод: проблемы, с которыми сталкивается национальный рабочий класс, создали мигранты.

Усиление крайне правых было ожидаемо. Оно происходит благодаря гипер-неолиберализму, к которому принуждает национальные правительства Европейский Союз. Правые же используют фальшивый диагноз в качестве ответа на текущий реальный и серьезный кризис рабочего класса.

Данный момент стоит подчеркнуть: усиление крайне правых было ожидаемо. Оно происходит благодаря гипер-неолиберализму, к которому принуждает национальные правительства Европейский Союз. Правые же используют фальшивый диагноз в качестве ответа на текущий реальный и серьезный кризис рабочего класса.

Кроме того, стоит помнить, что расизм и ксенофобия не являются повесткой исключительно ультраправой политики, а представляют собой структурные составляющие капитализма. Чтобы понять, что это значит, достаточно взглянуть на то, как Европейский союз решает вопрос беженцев.

В этом смысле идея, что распад ЕС сам по себе ускорит неудержимый рост крайне правых или даже фашизма, отрицает тот факт, что борьба и изменения всегда определяются идеями, которые в определенный момент становятся мнением большинства. Нет гарантий, что в контексте пост-ЕС победили бы ультраправые. В то же время, подобное запугивание всё дальше вытесняет левые решения проблем, которые люди со всего континента испытывают в силу членства в Европейском союзе.

eu7

Левая стратегия

Результат Brexit породил устоявшуюся идею о том, что выход из Европейского союза интересует только «фашистов». Из-за этого левым нужно очень осторожно подходить к любым референдумам, особенно таким, которые рассматривают выход из ЕС как основную стратегию и самоцель. Эта идея стала ассоциироваться не только с праворадикалами (разве что, кроме стран южной Европы), но она также вызывает страх и неопределённость у значительной части избирателей.

Однако эти предостережения не могут заставить левых ни отставить в сторону критику Европейского союза, ни притворяться, будто изменения (и даже распад) проекта ЕС не происходят прямо сейчас.

Перечисленные мной ранее долгосрочные политические меры, способные развернуть курс жесткой экономии в обратном направлении – реструктуризация и отказ от выплаты долгов, национализация финансового и стратегических секторов экономики, налоги для богатых – невозможно осуществить внутри существующих институций Европейского союза и зоны евро. Продвижение подобных мер  даже через неподчинение правящим классам ЕС является единственной возможностью продвинуться вперёд.

Такой подход политизирует пустые в любых других обстоятельства понятия «демократии» и «неподчинения». Также, в силу того, что вышеописанные политические меры во многих местах не просто возможны, но и весьма популярны, они могут вернуть нам пространство для роста захваченное ультраправыми. Предлагая те единственные ответы, которые на самом деле улучшат жизнь людей, левые могли бы получить широкую поддержку, необходимую для сопротивления наднациональным формам эксплуатации и угнетения.

В этом смысле суверенность может быть инструментом спасения остатков демократии и создания пространства, необходимого для осуществления политики в интересах рабочих. Такой подход не отрицает ни необходимости международной политической координации, ни сложности стоящей перед нами задачи.

eu10

Недавние события доказывают, что такого рода работа уже проводится. Инициативы вроде Blockupy, People United Against the Troika, общая интернациональная забастовка ноября 2012 года, движения солидарности с народом Греции, международные кампании против TTIP и CETA, борьба против Monsanto – все это — важные примеры международной работы и координации, созданные в процессе продвижения демократии снизу и развития международной солидарности.

На локальном уровне нам необходимы организации, делающие возможным опыт самоуправления, на внутригосударственном уровне – политические партии и движения, бросающие вызов жёсткой экономии и капитализму. На наднациональном – движения, возникающие в процессе взаимодействия этих национальных политических субъектов.

На локальном уровне нам необходимы организации, делающие возможным опыт самоуправления, на внутригосударственном уровне – политические партии и движения, бросающие вызов жёсткой экономии и капитализму. На наднациональном – движения, возникающие в процессе взаимодействия этих национальных политических субъектов.

Вопросы, стоящие сегодня перед левыми, решить нелегко. Но чтобы завоевать доверие групп большинства, мы должны браться за конкретные проблемы в разных обстоятельствах. Необходимое сегодня решение европейского кризиса не может быть найдено в пустой риторике «демократии» или «неповиновения». Его также нельзя будет найти, закрывая глаза на значимость национального государства, которое остается институтом, не только организующим капитал, но и поддерживающим остатки демократического участия.

Ранее опубликовано на английском на Jacobin. Перевел Роман Дрямов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

9 + 3 =