Либерализм на деле

Карл Лебт

Дискутируя с товарищами задумался об одном не столь примечательном, но все же важном факторе, который нередко упускается из виду. Речь о политическом и экономическом либерализме.

Вплоть до конца 19 века эти понятия были нераздельными, автоматически предполагали друг друга. Политические свободы, права человека и т.д., не противоречили экономической доктрине либерализма. Причина проста — отсутствие всеобщего избирательного права. Подавляющее большинство населения в западных странах просто не имело избирательных прав, тем самым, никак не влияло на законодательную политику, в силу имущественного ценза и т.д. Все социальные последствия «laissez-faire» должен был решать «ночной сторож», в чем и состояла его важнейшая функция — защита меньшинства от бесправного большинства.

После формирования широкого рабочего движения, уже не говоря о социалистических партиях, даже у Маркса возникали мысли, что стоит рабочим обрести избирательные права, как в ряде регионов мира переход к социализму вовсе может стать мирным, без революции. Ибо всеобщее избирательное право по определению делало невозможным демократическое принятие капитализма населением, иными словами, большинство проголосует за социалистов и т.п. Всеобщее избирательное право обусловило разделение политического либерализма и экономического, ибо последовательная декларация принципов политического либерализма невозможна при экономическом либерализме (если не доводить до абсурда, как это было в дискуссиях в британском парламенте еще в начале 19 века, касательно аргументов против сокращения детского труда с 14 до 12 часов на фабриках, и запрета на работу детей до 9 лет: либералы возмущались, мол, тем самым, закон нарушает право ребенка работать 14 часов, а детям младше 9 лет вовсе запрещает работать, ограничивает его волеизъявление, в конце концов, «никто же не принуждает его, ребенок сам хочет» и т.п.).

Поэтому социальные реформы и постепенное обретение избирательных прав рабочими во многих странах Европы шли параллельно, а там, где социальные реформы проводились вне формата буржуазной демократии, тоже были прямой реакцией на растущее социалистическое движение снизу — бисмарковская Германия с ее моделью «социального государства» является самым ярким примером таких «превентивных мер против революции» в 19 веке (в дальнейшем, большевистская революция в России ускорила этот процесс на всем Западе). То, как в 20 веке западная социал-демократия встроилась в эту тенденцию все и так прекрасно знают, но речь не о ней, а о противоположности экономического либерализма сути декларируемых принципов демократии и прав человека, если нет ограничений в избирательных правах.

Можно сказать, что все это осталось в 19 веке, сейчас социальные модели государства во многих странах Европы делают технически невозможным осуществление laissez-faire. В той же Германии FDP нередко вовсе вылетает из Бундестага или проходит по проходному минимуму, ибо практичные немцы либерализм не любят, да и социальная ориентация государства является основополагающим конституционным принципом. Понятное дело, такая роскошь требует ресурсов, а как их получает та или иная страна — вопрос важный, ибо, грубо говоря, для того, чтобы защитить народ (например, Германии) от экономического либерализма, экономический либерализм должен торжествовать тогда в Бангладеш, Шри-Ланке, других странах Третьего мира, как собственно и происходит. Это можно называть «улучшением инвестиционного климата» — например, если в вашей стране государство обеспечивает иностранному инвестору рабов за гроши без трудовых прав и т.д., не облагает налогами ради перераспределения доходов и т.п. Или можно назвать это «свободной экономикой и торговлей». Реальность тогда, конечно, будет у вас не шведской, а бангладешской. Иронично, что Британия вела с Китаем Опиумные войны под лозунгом «свободной торговли». Поэтому, экономический либерализм требует условного Пиночета, а не демократии, даже представительная демократия будет заканчиваться политическими кризисами и непредсказуемостью.

Возьмем, к примеру, Грузию. Ультралиберализм Саакашвили грузины не оценили, послали куда подальше, причем, не только фигурально, Миша цеплялся за власть, устраивал цирк с лишением гражданства соперника и т.д., но все же ушел, с либеральной программой можно работать лишь при диктатуре, а не демократии. Саакашвили и его партия приняли т.н. «The Economic Liberty Act of Georgia», согласно которому налоги можно было вводить или повышать и т.п., лишь через референдум. Любая новая партия, пришедшая, например, на 4 года, оставалась бы автоматически заложницей ультралиберальной инерции. Я уже не говорю о том, что и без этого, благодаря международным финансовым институтам, часто новая власть после либералов остается в плену предыдущей политики — см.пример Греции. Новая власть, которая пришла на волне популизма, практически продолжила ту же политику, но убрала некоторые пункты из указанного акта, но в целом, вся концепция «Почему у Грузии получилось» свелась к тому, что в спасении национальной экономики власти Грузии видят сезонную миграцию рабочей силы. Иванишвили в прошлом году даже ляпнул, что сезонная миграция грузинских гастарбайтеров в Европу — это национальная идея Грузии. Потом он извинился, мол, его неправильно поняли. Как и свои предшественники, они так же не могут рассчитывать на поддержку широких масс при такой политике, а те, кто следил за темой выборов, цирком с голосованием и протестами в Грузии, в курсе, что правящая партия катится в том же направлении, куда была послана власть Саакашвили.

Я привожу в пример Грузию именно в силу неустойчивости экономического либерализма (как минимум, в лице правящей партии, не факт, что ее обязательно заменяет партия с противоположной политикой), если соблюдается принцип демократии. Поэтому, Пиночет — это не исключение в либерализме, а закономерность, если речь об экономическом либерализме. Может возникнуть впечатление, что грузинский пример является противовесом, например, путинизму. Нет, как раз наоборот. Это опасная иллюзия, ибо либерализм в России в экономике проводится не менее «успешно», более того, путинские реформы с 2001 года воспевались западными ультралибералами как образцовые (т.е., списывать резкое снижение налогов, как подоходных, так и корпоративных на следствие кризиса или санкций является неправдой), а с 2006 года сняты ограничения на движение капитала. С конца 90 по 2017 год ежегодный чистый отток капитала из России составлял от 10 до 20 млрд. долларов, а в 2014 — вовсе 150 млрд. долларов, только за первое полугодие нынешнего года — 28 млрд. Россия — либеральный рай в экономическом смысле, даже по сравнению с европериферией. В России, как и в Индии, с 2006 года отсутствует налог на наследство (один из важных инструментов против концентрации богатств в руках семей и т.д.), корпоративный налог составляет около 20% (в той же Греции до 30% и плюс 28% авансом, они возвращаются через год, если не было нарушений и т.д.), подоходный налог вовсе 13% (в той же Грузии — 20%), введена регрессивная шкала единого социального налога (т.е., чем больше ты получаешь, тем меньше процентов облагается налогами, в противовес прогрессивной шкале, как в «либерастических гейропах»), социальное страхование с доходов свыше 865 тыс. руб. – 0%.

Примеры того, что Песков не врал, говоря, что Путин — либерал, но только не на словах, а на деле, можно перечислять бесконечно. Но достаточно посмотреть на коэффициент Джини, который отражает степень расслоения в обществе (и, наоборот, эгалитаризма), то становится ясно, кто кого должен экономическому либерализму учить. Становится ясно, почему Латынина или Собчак ненавидят «левую» Европу, где «душат атлантов», а такие как Депардье и т.д., предпочитают «платить налоги в России», нежели во Франции. При таких условиях, путинизм — это не защита от «либерализма», а как раз следствие этого экономического либерализма, социального расслоения и т.д. (то же самое и с Ельциным, кстати, вроде Медведев честно признавался, что в 96 году Ельцин выборы проиграл вчистую, в «честной демократии» его бы заменил Зюганов, но он решил предать собственных сторонников — большинство населения России на тот момент). Именно в этом контексте, игра в противопоставлении путинизма либерализму является опасной иллюзией, именно в российских условиях экономический либерализм органично находит отражение в диктатуре. И не столь важно, что это все под парады 9 мая и крокодильи слезы по советскому прошлому. Экономический либерализм — это не свобода слова или сменяемость власти. В большинстве случаев — наоборот.

Можно в качестве исключения привести два государства с экономическим либерализмом — США и Сингапур. Вкратце хотел коснуться и этих примеров, ибо они важны.

Отличие США от остальных стран Запада в том, что как раз там избирательная система косвенно не отличается от имущественного ценза времен 19 века (кстати, в США имущественный ценз для федеральных выборов отменили лишь в 1964 году), предвыборная кампания и прочие прелести американской демократии — это не выборы электрика-Леха Валенсы. Уже не говоря о том, какие препятствия ожидают несчастные инициативы, вроде Obamacare и т.д. — все инструменты влияния на экономических субъектов, ТНК, лоббистов фактически выведены из плоскости демократии. Вот потому, беднеющий средний класс, сформированный кейнсианством (что важно помнить) теперь тоже ведет себя непредсказуемо — феномен Трампа нельзя сводить к обещаниям построить стену с Мексикой. Его риторика была направлена на условного жителя депрессивного Ржавого Пояса с обещаниями вернуть заводы, установить протекционизм и т.д. Усиление левых настроений — тоже часть объективных процессов и противоречий, которые невозможно решить в рамках демократии, не затрагивая экономический либерализм.

Сингапур, как раз, скорее, подтверждение того, что экономический либерализм не может существовать без диктатуры. Но есть одно но: в Сингапуре нет «чистого» экономического либерализма, как в Либерии, Мали или Грузии — даже в Сингапуре мягкая налоговая нагрузка компенсируется доходами крупнейшей инвестиционной компании во ВСЕЙ Азии -Temasek Holdings , которая, внимание, либералы, не падаем со стула, является государственной компанией. Она обладает частью или даже контрольным пакетом акций практически всех существенных экономических акторов в стране, доходы от которых она перераспределяет для проведения социальной политики. Налогов для компаний почти нет, но акциями им приходится делиться с государством. Интересно, не так ли? Да, именно эта компания обеспечивает страхование и социальными квартирами нуждающихся, и т.п. Там своих прелестей хватает, конечно, но говоря о либерализме в экономике, нужно учитывать, что даже Сингапур со своими особенностями подпадает под это понятие.

В общем, последовательный экономический либерализм, «свобода рынка» и политический либерализм — это не только разные вещи, а практически противоположности. В России борются с либерализмом, если под этим понимается сменяемость власти, свобода собраний, права для ЛГБТ, свобода слова и т.д., когда ставится под сомнение право измываться по ТВ над таджикскими гастарбайтерами (политкорректность), но никак не с тем либеральным экономическим беспределом, который сейчас является корнем проблем в России.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

7 + 9 =