Идеология и «язык, висящий в воздухе»

Олег Журавлёв

В последнее время мы услышали множество расистских высказываний из уст «хороших», «интеллигентных», «либеральных» людей, часто они укладываются в хорошо известную формулу «я не расист, но…». Я помню, как в первый раз столкнулся с этим – то ли в 10, то ли в 11 классе одна очень интеллигентная женщина, филолог, произнесла фразу: «во мне нет никакого вообще расизма, я самый толерантный человек, но вот я хожу на рынок в своем районе, около дома гуляю, вижу этих черных, хамство их». Меня тогда это поразило: как же так, нет расизма, а затирает мне про хамство черных!

После многолетнего исследования Евромайдана и пост-майданного украинского национализма я рискну предположить, что формула «я не расист, но…» — это не просто лицемерие, она отражает суть того, как работает сегодня воспроизводство языков стигматизации и исключения, воспроизводство ксенофобии (не только расистской). Интеллигентная женщина-филолог была права: «во мне» может «не быть никакого расизма», но при этом я могу прибегать к расистским высказываниям. Другими словами, «я не расист, но…» означает: «я не верю в идеологию расизма, но время от времени говорю на ее языке». Почему я говорю на ее языке? Потому что он «висит в воздухе», является довольно распространенным, знакомым. Если мигрант делает что-то, что задевает меня лично, что-то, что требует его или ее дискурсивной маркировки в момент эмоциональной реакции, я прибегну к тому языку, который доступен, даже если он мне мировоззренчески и идейно не близок.

Именно об этом Терри Иглтон в свое время спорил с Пьером Бурдье. Бурдье считал, что идеология воспроизводится за счет «натурализации», то есть присвоения некритической веры в идеологическую картину мира, а Иглтон возражал, что для того чтобы в той или иной соглашаться с идеологией вовсе не обязательно верить в нее, не обязательно, чтобы она «была в тебе», более того, можно даже быть настроенным скептически по отношению к ней, но все равно ей подчиняться:  «Понятие доксы указывает на натурализацию идей… но не слишком ли это просто, сказать что… идеология на деле натурализована? То есть, разве люди не могут в чем-то быть более критично, даже более скептично настроены к этим ценностям и идеям и все равно продолжать им следовать?.. Предполагается, что существует множество видов легитимации, начиная с абсолютной интернализации доминирующих идей до более прагматичного или скептического приятия».

Я думаю, что непонимание того, что можно легитимировать политические силы, не симпатизируя им, и воспроизводить идеологию, не веря в нее, не позволило многим взвешенно оценить Евромайдан и его последствия, в особенности — в том, что касается националистов и национализма. В 2014 году наблюдатели Майдана разделились на два лагеря. Одни считали Майдан националистическим – и в этом вторили российской государственной пропаганде. Другие отрицали, что националисты играют значимую роль в восстании. Точно так же, последствия Евромайдана оценивались противоположным образом: одни говорили о небывалом взлете этнического национализма и «фашистской хунте», другие – о торжестве гражданской нации, плюрализма и либеральной демократии.

Вот и мы, когда начинали делать исследование летом 2014 года, столкнулись с парадоксальной двойственностью: наши информанты, участники Майдана, говорили нам в интервью, что Майдан преодолел искусственный культурный, этнический, региональный раскол страны, «объединил львовянина и харковчанина», и, в то же время, они говорили нам, что «на востоке страны живут глупые люди, которые поддерживают сепаратистов».

В нашей новой статье с Владимиром Ищенко, опубликованной в Post-Soviet Affairs и основанной на анализе двух массивов глубинных интервью и данных опросов, мы предлагаем свое объяснение феномену нового украинского национализма после Евромайдана. Мы показываем, что Майдан, с одной стороны, действительно был идеологически плюралистичным гражданским восстанием, правда, с доминированием националистических символов, которое, что важно, не означало идейного господства националистов. С другой стороны, Майдан способствовал взлету украинского национализма, но не потому что все начали верить в националистическую картину мира или симпатизировать националистическим организациям, а потому что Майдан, парадоксальным образом, придал этой националистической картине мира гражданско-либеральную легитимность. Украинская революция создала иллюзию – и легитимность! – гражданского единства, гражданской нации, но не создала нового общеупотребительного политического языка; поэтому с началом военного конфликта эта гражданско-патриотическая легитимность «досталась» тому языку, который «висел в воздухе» и оказался удобен для маркировки оппонентов, даже если никто не верил в ту картину мира, из которой этот язык проистекает. Майдан способствовал взлету национализма, потому что националистический язык, в том числе язык ненависти в отношении «востока», Донбасса и т. д., язык, в который никто из широкой публики особенно не верил и не верит, но который был и остается доступным, знакомым, получил а) новую «гражданскую», «революционную», «демократическую» легитимность б) стал еще более распространенным. Не более убедительным, а более вездесущим, он не в переносном, а в буквальном смысле «висел в воздухе» в пространстве протеста в виде лозунгов и символов, а затем и вне этого пространства. Кстати, он «висел в воздухе» благодаря националистам, которые грамотно боролись за гегемонию не навязыванием идей, а наоборот, растворением в «гражданском единстве», зато выделяясь храбростью, организованностью, а главное – готовностью к насилию. А потом уже и идеи подоспели.

В этом состоит двойственность Майдана, которую многие не могут понять. С одной стороны, он бросил вызов этническому, региональному, культурному национализму, потому что создал эмблему равнодушной к региональным и этническим делениям «гражданской нации», подкрепленную живым опытом единства в коллективном действии людей из разных регионов. С другой стороны, он усилил этот же самый региональный, этнический, культурный национализм, потому что привел к эмоционально заряженному, да еще и регионально маркированному общественному конфликту, который потребовал дискурсивной маркировки оппонента, врага – а другого языка вражды (кроме общеупотребительного языка регионального, этнического, культурного национализма) под рукой не оказалось.

Эти результаты позволили нам предложить уточнение к теории гражданского / этнического национализма. Как правило, ученые либо противопоставляют гражданский национализм этническому как «хороший», инклюзивный «плохому», эксклюзивному, либо, критикуя такое противопоставление за абстрактность, призывают отказаться от самих этих терминов – civic nationalism vs. ethnic nationalism. Мы же показали, что сегодня гражданский и этнический элементы могут сосуществовать в рамках одного национализма. Гражданский, инклюзивный элемент может, с одной стороны, скрывать этнокультурную стигматизацию и исключение, а с другой стороны – оправдывать, легитимировать ее.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

9 + 1 =