“Постколониальная теория и призрак капитала” (Рецензия)

Troops_of_the_Native_Allies

 

Герхард Хаук

Рецензия на немецкое издание: Vivek Chibber: Postkoloniale Theorie und das Gespenst des Kapitals. Berlin: Dietz 2018, 382 Seiten

Название вводит в заблуждение. Речь идет не о постколониальной теории в целом, но только об индийских Subaltern Studies связанных с именами Ранаджита Гухи, Дипеша Чакрабарти и Парты Чаттерджи. При желании их можно рассматривать как вариант постколониального дискурса, но, строго говоря, они образуют независимую школу, которая частично совпадает с постколониальным дискурсом, хотя отнюдь не идентична ему. Вивек Чиббер так же мало рассматривает  легендарный «постколониальный триумвират» Эдварда Саида, Хоми Бхабха и Гайатри Спивак, как и других крупных представителей школы, таких как Стюарт Холл, Ариф Дирлик, Фредерик Купер, Энн Столер или Мишель-Рольфа Труйо. Все они имеют мало общего с Гуха, Чакрабарти и Чаттерджи, кроме стремления смотреть на “историю снизу” Однако это не отменяет того факта, что Чиббер проводит критический разбор Subaltern Studies на самом высоком уровне и это, безусловно, заслуживает внимания.

Критика Чиббера сосредоточена главным образом на трех центральных постулатах этих исследований, каждый из которых утверждает, что между Западом и Востоком существует фундаментальный разрыв. Первый касается характера буржуазии: на Западе она выполнила свою «универсализирующую» функцию, т.е. не только возвела накопление капитала в ранг основного закона экономического развития, но и утвердила свободу ассоциации, права человека и демократию. На Востоке она не справилась с этой миссией, чем объясняется и сам «постколониальный кризис». Второй из этих постулатов касается властных отношений при капитализме: на Западе капитал, в соответствии со своей природой, полагался исключительно на «молчаливое принуждение экономических отношений» в погоне за интересами накопления. На Востоке он вынужден постоянно вмешиваться в рабочий процесс физической силой и прямыми принудительными мерами, и поэтому очень тесно связан с «феодальными» или другими «докапиталистическими» правящими классами. Наконец, третий постулат касается вопросов «политической психологии»: люди на Западе в своих действиях руководствуются индивидуальными интересами, а идея личного интереса чужда крестьянам/крестьянкам и рабочим/работницам Востока, для них важно только сообщество (Gemeinschaft). По мнению Чиббера, все эти тезисы принципиально неверны — и кроме того, фундаментально ориенталистские, хотя авторы понимают их как критику ориентализма. Давайте разберемся.

“Универсализирующая миссия» буржуазии, которую Гуха изначально отождествлял с неоспоримым принуждением к накоплению капитала как основного закона капиталистического развития, мутирует, по мнению Чиббера, незаметно к сомнительной «функции» либерализации культуры. Провалилась ли буржуазия на Востоке в этой миссии, конечно, можно измерить только путем сравнения результатов по крайней мере с одним случаем, в котором эта миссия увенчалась успехом. Для исследований Гухи и Subaltern Studies этот положительный момент сравнения представлен английской и французской буржуазией XVII-XIX веков. Они якобы возглавляли борьбу всех низших слоев общества против феодальной знати за либеральный демократический порядок, уважающий права человека и создали гегемониальную систему, в которой учитывались также интересы крестьян/крестьянок и рабочих/работниц, а принуждение в основном заменялось консенсусом. Индийская буржуазия никогда не могла сравниться с таким «героизмом европейской буржуазии времен ее подъема» (Guha, цит. по 75). С самого начала она жила «в симбиозе с манорами и в связке со многими формами феодального угнетения» (Guha, цит. по 72). По словам Чиббера, обе стороны этого сравнения полностью искажают реальность. Английская и французская буржуазия, так долго насколько это было возможно, выступала против любого предоставления демократических прав трудящимся классам, против профсоюзной свободы и против любых попыток отменить уголовное наказание в соответствии с требованиями трудового законодательства. Весь прогресс в этом направлении был вызван исключительно массовыми движениями и народными восстаниями — как против буржуазии, так и против феодальной знати. Более того, сама буржуазия сыграла в Французской революции полностью подчиненную роль — лишь около 10 из 610 представителей третьего сословия Национального Собрания имели какое-либо отношение к капиталистическому производству. Однако, на мой взгляд, Чиббер недостаточно учитывает в европейском случае, что буржуазия могла извлечь выгоду из завоеваний революции, особенно из установления в конечном итоге общей договорной свободы, даже если не она сама завоевала ее. В индийском случае Чиббер справедливо подчеркивает, что учреждая свободу профсоюзов, всеобщее избирательное право и существование множества коммунистических партий буржуазия может прибегнуть к гораздо более узкому спектру дисциплинарных мер, чем когда-либо могли ее европейские коллеги. И тот факт, что они неоднократно вступали в союзы с традиционными классами землевладельцев, не отличает их от европейской буржуазии.

В своих размышлениях о «властных отношениях при капитализме» Чиббер прежде всего обсуждает тезис Чакрабарти о том, что индийский капитализм является «колониальным», в котором «иерархия существует через практику прямого и явного угнетения сильными слабых» (Chakrabarty, цит. по 140). В основе лежит убеждение, что эксплуатация непосредственных производителей при капитализме, в отличие от феодализма, больше не основана на личных властных отношениях, а на структурных ограничениях, заставляющих их продавать свой труд на свободном рынке. Но как намекнул Чиббер, эта свобода от личных зависимостей относится только к найму работников, а не к внутреннему устройству самого рабочего процесса. В этом случае интерес противостоит интересу: предприниматели/предпринимательницы стараются выдавливать как можно больше производительности труда из своих работников/работниц, какими бы методами они ни пытались этому противостоять. Результат — вопрос соотношения сил и (от них не независимых) общих правовых условий. Везде, где возможно, капиталисты/капиталистки по всему миру, на Востоке и Западе, прибегают к прямому принуждению при формировании рабочего процесса — Чиббер доказывает это множеством примеров.

Чиббер выступает против тезисов Чаттерджи и Чакрабарти об особой психологии индийских крестьян и рабочих, чьи действия, в отличие от действий людей на Западе, определяются не материальными интересами, а исключительно чувством долга перед (родственным, религиозным, языковым и т.д.) сообществом. Этой позиции он противопоставляет убеждение о общечеловеческом “интересе в собственном благосостоянии”. Культура, не признающая права своих членов на удовлетворение их основных потребностей, была бы обречена на гибель. Чакрабарти не отрицает, что родственные или религиозные связи «имеют большую экономическую и материальную выгоду» для индийских рабочих, но утверждает: «Если мы видим в этой выгоде благоразумие (Vernunft) работника, с которым он оценивает и поддерживает эти связи, то мы наделили бы его (…) буржуазной рациональностью» (Chakrabarty, цит. по. 233). Чиббер не может понять, что специфически буржуазного в этой рациональности — этот аргумент по факту сильно напоминает Пальмстремово (Palmström) “потому что не может быть того, чему не позволено быть”. Собственный анализ повстанческих движений индийских крестьян и рабочих Чакрабарти и Чаттерджи, по мнению Чиббера, доказывает, что в центре всего этого были материальные интересы. И когда они меняют роли и утверждают, что сами движения являются выражением чувства долга перед (защищающимся) сообществом, против этого говорит то, что их лидеры постоянно агитируют, взывая к собственным интересам участников и даже вводят санкции против отступников/отступниц — включая физическое насилие.

Пока все это достаточно убедительно. Но это становится проблематичным, когда Чиббер выступает против Subaltern Studies со своим собственным представлением о «модернизации». Основываясь на убеждении, что восточное мышление кардинально отличается от западного и не оставляет места рациональности, объективности и экономическому прогрессу, Чаттерджи утверждал, что там где такие государства как Индия проводили политику модернизации, это было возможно только из-за их ослепления западным мышлением. Чиббер возражает, что такие политики, как Неру, «приняли модернизацию в качестве императива, поскольку она действительно являлась императивом» (Chibber 2018, 328). С учетом внешнего давления со стороны мирового рынка и индустриально развитых стран, давления внутренней буржуазии и давление снизу масс, «программы модернизации, с которыми мог создаваться экономический рост» (там же, 335) и “улучшаться” «участь» «страны» (там же, 344), были единственным возможным путем «рационального» (там же, 350), «разумного ответа на существующие условия» (там же, 337). Однако, чтобы это доказать, он должен представить нам точную концепцию «модернизации», указывающую на то, что относится к ней, а что — нет. Но он даже не начинает этого делать, а лишь упоминает — в одном единственном абзаце — что помимо Индии на этот путь вступили такие страны, как Россия, Китай, Южная Корея, Тайвань, Чили, Аргентина. Ввиду этой принципиальной концептуальной неоднозначности тезис о рациональности модернизационно-политического пути остается лишь утверждением, которое вряд ли можно отличить от основополагающего  европоцентристского убеждения о модерне как наиболее разумном из всех возможных социальных образований.

Hauck, Gerhard: Vivek Chibber: Postkoloniale Theorie und das Gespenst des Kapitals. Berlin: Dietz 2018, 382 Seiten, PERIPHERIE – Politik • Ökonomie • Kultur, 2-2019, S. 306-309. https://doi.org/10.3224/peripherie.v39i2.10

Герхард Хаук, родился в 1939 году, хабилитированный доктор (Dr. habil.), профессор социологии на пенсии. Основные направления работы: общая социологическая теория, этносоциология, социология развития (Африка, Индия). Некоторые публикации: “Общество и государство в Африке” (Gesellschaft und Staat in Afrika, 2001),, “Введение в критику идеологии” (Einführung in die Ideologiekritik, 1992), “Эволюция, развитие, отсталость” (Evolution, Entwicklung, Unterentwicklung, 1996), “Глобального обобществление и колониальные отличия” (Globale Vergesellschaftung und koloniale Differenz, 2012)

Перевод с немецкого: Стас Сергиенко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

5 + 1 =