Иллюзия антироста

ANTH_SUS_SPAIN_SOL_01_13_alt2_WEB

Ли Филлипс

Мы стоим на месте. Таков был вывод главного экономиста компании British Petroleum после обнародования ее последнего “Статистического обзора мировой энергетики” — ежегодного отчета, который все специалисты по глобальному потеплению считают золотым стандартом климатических и энергетических данных. Он имел в виду график, на котором он внезапно остановил свой доклад. График показывал, что 2018 доля не ископаемых источников в мировом производстве энергии была такой же, как в 1998 году, когда был подписан Киотский протокол ООН.

Более двух десятилетий климатической дипломатии, тарифов на выбросы углерода и в последние годы рекордный рост возобновляемых источников энергии, таких как ветровая и солнечная энергетика пока не привели к существенным изменениям. Мы едва продвинулись.

Социалистическое объяснение такого положения вещей должно быть довольно простым. Если предоставить рынок самому себе, у него будет стимул производить любой товар, если он приносит прибыль, независимо от того, что мы знаем о вреде, который он может причинить. Сегодня ископаемое топливо — это, пожалуй, образцовый пример такого нерационального производства.

Если мы изобретем что-то полезное, то пока этот товар не станет прибыльным или даже достаточно прибыльным, не будет стимулов производить его. Опять же, если не будет определенного нерыночного вмешательства. Выразительный пример этой формы нерационального производства — здравоохранение. Около 30 лет назад крупные фармацевтические компании отошли от исследований, разработки и производства новых классов антибиотиков — из-за низкой рентабельности инвестиций. Сейчас это грозит человечеству распространением мультирезистентных бактерий. Исследователи и врачи предупреждают, что мы, возможно, вступаем в “постантибиотическую эру” медицины, когда невозможно будет провести даже незначительные операции, а уровень смертности от инфекций вернется к показателям викторианской эпохи.

Что касается изменения климата, то мы видим, что субъекты рынка выбирают только самые выгодные места для станций зарядки, а не создают общенациональную сеть, необходимую для того чтобы водители не беспокоились насчет ограничения дальности поездки. Не желая ждать вечность, пока это сделает Маск, норвежское правительство просто построило такую сеть самостоятельно. Для водителей электрических транспортных средств действует много умных стимулов и преимуществ — например, бесплатная парковка. Благодаря таким регулятивным и общественным инфраструктурным мерам доля экологически чистых автомобилей из всех проданных транспортных средств в Норвегии составляет 60%. Ожидается, что к середине следующего десятилетия в этой стране полностью декарбонизируют пассажирские транспортные средства — на несколько лет раньше, чем планировали.

Атомная энергетика имеет такую же низкую интенсивность выбросов, как ветростанции на суше (глобальное среднее значение 12 г CO2 экв / кВт ч против 11 г CO2 экв / кВт ч, согласно данным Межправительственной группы экспертов ООН по вопросам изменения климата), но в отличие от ветровой энергетики может непрерывно обеспечивать электроэнергией больницы. Атомная энергетика должна быть основой любого перехода на экологически чистую энергию. Действительно, три из четырех возможных “иллюстративных путей”, приведенных в последнем отчете МГЭИК, определяющих потенциальные стратегии того, как избежать потепления на более 1,5 ° C, предусматривают 150% и 500%-ый рост доли атомной энергетики в производстве первичной энергии к середине века (хотя один из путей предусматривает сохранение доли атомной энергетики примерно на текущем уровне). Но первоначальные капитальные вложения в традиционную атомную энергетику делают ее непривлекательной для рыночных игроков, избегающих рисков, если нет значительных государственных субсидий, андеррайтинга и ценовых гарантий, как в случае финансовой черной дыры частной АЭС Хинкли-Пойнт Си (с ее способностью использовать ядерные отходы как топливо и конструкциями пассивной безопасности, предохраняющими от расплавления активной зоны реактора), страдающей от подобных рыночных вызовов. Для продвижения реакторов следующего поколения от замысла до коммерциализации нужна промышленная политика в поддержку исследований, разработок, демонстраций и формирования и создания для них рынков.

Самое быстрое снижение интенсивности выбросов углерода в истории любой экономики произошло во Франции благодаря переходу электросети на использование атомной энергии — 4,5% ежегодного сокращения. Это почти соответствует “закону углерода” Стокгольмского центра устойчивого развития — 5%-го ежегодного снижения к 2050 году, необходимого, чтобы избежать опасного глобального потепления. Но усилия Франции были централизованным “великим государственным проектом”, осуществленным в последние дни послевоенного кейнсианского консенсуса конца 1970-х — начале 1980-х до того как была навязана либерализация европейского энергетического сектора.

Таким образом, если все экологические проблемы являются результатом нерациональных рыночных стимулов или отсутствия стимулов, то чтобы выйти из нынешнего тупика изменения климата и других экологических вызовов (от загрязнения азотом до потери биоразнообразия) мы также должны отойти от принципа laissez faire.

Рыночные решения, например налоги на выбросы углерода, торговля квотами на выбросы, зеленые тарифы и компенсации выбросов углерода, имеют минимальное влияние по сравнению с официальным регулированием. Они работают слишком медленно, не работают или контрпродуктивны и часто приводят к социально несправедливым последствиям. Это может быть регуляторное вмешательство в рынок, но очень мягкое. Такие меры изначально разрабатывали сторонники рынка именно для того, чтобы избежать государственных расходов и как можно сильнее помешать “выбирать победителей”.

Часто считают, что сопротивление установлению тарифов на выбросы углерода исходит от правых, выступающих “против налогов”. Но сопротивление рабочего класса — это не “ложное сознание”, которое раздувают климатические скептики-консерваторы. Тарифы на углерод сразу отталкивает трудящиеся семьи, пострадавшие от четырех десятилетий стагнации доходов и ужасов деиндустриализации. Это правда, что схема “сбор и дивиденды” в налогообложении углерода (когда скидки предоставляются домохозяйствам с низким уровнем дохода) делает проблему легче, но не устраняет ее.

Любой социально справедливый подход должен начинаться с фундаментального понимания того, что для домохозяйств источники чистой энергии должны стоить дешевле, чем сегодня стоят виды ископаемого топлива, а не цены на ископаемые виды топлива должны быть выше сегодняшних цен на экологически чистое топливо. Тарифы на углерод также не решат проблему возможной потери рабочих мест в секторе ископаемого топлива и тех многих секторах, на которые негативно повлияет повышение цен на ископаемые энергоносители — от производства удобрений, стали и цемента до авиации и судоходства.

Нет, надо не ждать, что рынок решит проблему, которую сам и создал, надо вернуться к экономическому планированию.

“Новый зеленый курс” — это и есть такое планирование. Это широкомасштабная промышленная политика, которая обеспечит полную занятость и повысит уровень жизни. Достигается это благодаря изменению технологий и развитию инфраструктуры, необходимой для декарбонизации экономики.

green_new_deal_img

Но в то время, когда социалистический подход к планированию должен быть наиболее очевидным, часть экологического сообщества стала возрождать философию “пределов роста”, или мальтузианства — идеологии, против которой левые боролись со времен дискуссии Фридриха Энгельса с ее основателем Мальтусом. Сейчас эта концепция называется “антиростом”.

Эту философию определили в различных формах такие ученые, как Джейсон Хикел, Гиоргос Каллис, Кейт Рауорт и Тим Джексон. Их всех объединяет мнение, что нельзя иметь бесконечный рост на планете с ограниченными ресурсами. Такая философия опирается на труды предыдущих мыслителей, таких как Серж Латуш, Николас Георгеску-Роген, Герман Дали, Эрнст Фридрих Шумахер, и на доклад Римского клуба “Пределы роста” (1972). Но ее также подхватили зеленые неправительственные организации, такие как “Гринпис” и ведущая американская группа климатических активистов 350.org.

Сторонники антироста считают источником экологических проблем экономический рост, а не нерациональное рыночное производство.

Даже некоторые сторонники “Нового зеленого курса” немного путаются, когда призывают остановить рост. (Это странный взгляд, потому что довольно сложно представить, что триллионы инфраструктурных расходов, которые создадут достаточно дополнительных рабочих мест, чтобы избавиться от безработицы и значительно повысить заработную плату, не приведут к экономическому росту.)

Суть аргументов в пользу антироста такова: рост увеличивает спрос на энергию, тем самым усложняя и, возможно, даже делая невозможным декарбонизацию экономики. Но сокращение материального производства снизило бы спрос на энергию, сделав таким образом переход на экологически чистые источники более достижимым. А чтобы сократить материальное производство, мы должны снизить совокупную экономическую активность.

Однако концепция антироста исключает возможность социалистического роста — бесконечного (если оно будет тщательно спланированным) увеличения новых ценностей, не вредящего экосистемным услугам, от которых зависит процветание человечества.

Концепция антироста отвергает понятие социалистического экономического роста, поэтому здесь есть три серьезные ошибки.

Во-первых, антирост не устраняет истинного источника проблемы, тем самым обрекая цивилизацию на опасное изменение климата и сопутствующие экологические угрозы.

Во-вторых, антирост невольно одобряет навязывание западному рабочему классу строгой экономии далеко за рамками того, что Тэтчер, Камерон или Мэй могли себе представить, но на этот раз во имя планеты.

И, что хуже всего, антирост положил бы конец самому прогрессу — постоянному расширению свободы для всего человечества.

Загадочная история восстановления озонового слоя

Мы можем увидеть первую большую ошибку концепции антироста, если обратим внимание на экологические проблемы, которые мы преодолели. История убедительно доказывает, что мы одержали эти победы благодаря планированию (как правило, через регулирование, но и благодаря инфраструктурным расходам государственного сектора и промышленной политике), а не снижению экономического роста.

Стоит помнить, что мы решили довольно много экологических проблем — от кислотных дождей над Великими озерами до низкого качества воздуха и воды во многих западных странах. До 1980-х годов загрязнение диоксидом серы было прочно связано с экономическим ростом в клубе богатых стран ОЭСР, но этой связи больше нет. Конечно, мы решили недостаточно экологических проблем, но нужно исследовать, где мы достигли успеха (во многом благодаря борьбе профсоюзов, пострадавших сообществ и экологических групп) для того, чтобы усвоить полезные уроки на будущее.

Если после достижения таких успехов произошло ухудшение (например, скандальный и все еще нерешенный вопрос загрязнения воды свинцом в городе Флинт, штат Мичиган), то это стало следствием неолиберального отхода от нерыночного вмешательства — через приватизацию, дерегулирование, регуляторный захват, недофинансирование или аутсорсинг инспекции. В случае с Флинтом мы можем добавить к этому списку свойственное неолиберальной эпохе пренебрежение водной инфраструктурой, особенно той, что обслуживает менее платежеспособные сообщества меньшинств и бедных. Так же неолиберальный расизм, а не чрезмерное потребление, вызвал водный кризис в Кейптауне. Он привел к инфраструктурному коллапсу и недостаточному потреблению водных ресурсов в бедных и расово сегрегированных районах.

Но, пожалуй, самой большой экологической победой сих пор остается оздоровление озонового слоя. В 1980-х годах истощение атмосферного озона, особенно вокруг полюсов, стало версией экзистенциального экологического кризиса того времени. В краткосрочной перспективе оно также было не менее угрожающим для человечества, чем изменение климата, из-за увеличения заболеваний раком кожи, иммунодефицита, негативного влияния на наземные и поверхностные водные продовольственные сети и биохимические циклы и уменьшения сельскохозяйственных урожаев. А причиной были антропогенные выбросы: в тот раз прежде всего хлорфторуглеродов (ХФУ). Согласно общепринятой и в целом правильной мысли, их использовали в холодильниках и аэрозольных распылителях.

С 1987 года, когда Монреальский протокол запретил вещества, разрушающие озоновый слой, включая ХФУ, такие выбросы сократились на 98 процентов (хотя с начала этого десятилетия наблюдается рост незарегистрированных выбросов в Восточной Азии, свидетельствующий о том, что кто-то в регионе нарушает запрет ). Озоновый слой начал восстанавливаться в 2000-х годах и полное восстановление ожидается к 2075 году.

Я вырос в 80-е и помню, как тогда доставал маму просьбами перестать покупать баллончики с лаком для волос. Она не слушала мои советы.

К счастью, политики также не прислушались к моим советам. Зато Монреальский протокол позволил осуществить регуляторное вмешательство в рынок, несмотря на шум и лоббирование со стороны представителей заинтересованных отраслей.

Если бы мы придерживались концепции антироста в этом вопросе, пытаясь остановить увеличение, скажем, количества холодильников в мире (или даже уменьшить их общее количество), а не создать регуляторные предписания, нас постигла бы катастрофа. Принцип “Столько холодильников — и не больше” остановил лишь рост выбросов, а не все выбросы. (По той же причине сегодня недостаточно сохранять тот же уровень выбросов парниковых газов, а нужно их остановить.)

В любом случае это просто бы не сработало, потому что по какому праву развитые страны могут говорить Глобальному Югу, что он не может сохранять пищу свежей, пока они продолжают это делать? (Действительно, можно сказать, что социалистический подход заключается в обратном: «В мире все еще недостаточно холодильников»)

Сегодня больше баллончиков с лаком для волос и больше холодильников, чем когда-либо прежде. Больше холодильников появилось не в последнюю очередь в развивающихся странах, где они повышают качество жизни благодаря расширению ассортимента пищи, уменьшению загрязнения пищевых продуктов и улучшению питания. Они также уменьшают пищевые отходы, а следовательно и выбросы парниковых газов.

Произошло абсолютное отделение (англ. Decoupling) роста технологий, которые традиционно использовали вещества, разрушающие озон, от все большего истощения озонового слоя. По мнению сторонников антироста, абсолютное отделение экономического роста от негативного воздействия на окружающую среду невозможно, а возможно лишь относительное отделение (или уменьшение использования ресурсов на единицу продукции при увеличении общего производства), но история разрушения озонового слоя показывает, что это мнение ошибочно. Экономический рост был абсолютно, а не относительно отделен от истощения озона.

Есть много других примеров. За последнее столетие площадь лесов в Европе выросла на треть. Около 1900 г. лесоматериалы использовали почти в каждом секторе экономики (для топлива, мебели, строительства домов, даже для производства металла), что привело к тому, что на континенте осталось мало лесных участков. Но технологические инновации в сельском хозяйстве, такие как моторизация, улучшение дренажа и орошения, уменьшили площадь посевов, так как для производства того же объема пищи нужно было меньше земли. Кроме того, состоялась массовая миграция из сельских районов в города. Важно то, что государства после Второй мировой войны вложили значительные средства в лесовосстановление. Действительно, как только страна достигает определенного уровня дохода на душу населения, уменьшение лесов прекращается. За последние 35 лет площадь лесного покрова в мире выросла.

На другой стороне Атлантики, в США, по данным Министерства сельского хозяйства, в 1870 году было больше молочных коров, чем сегодня, когда страна имеет примерно в десять раз больше населения. Производство продукции растениеводства в США увеличилось, даже когда расходы сельскохозяйственных ресурсов, таких как удобрения, вода и земля, уменьшились или прекратили расти, одновременно значительно сократилось использование удобрений. Кукурузные площади были абсолютно отделены от производства кукурузы. Американские урожаи картофеля продолжают расти, но рынок картофеля насыщен, поэтому производство картофеля остается на том же уровне, что означает изъятие земель из производства. Согласно пока неопубликованным аналитическим исследованием экономиста Массачусетского технологического института Эндрю Макафи, изменения в аграрной отрасли привели к тому, что территория сельскохозяйственных угодий размером со штат Вашингтон вернулась к природе.

Макафи также отмечает, что потребление металлов в США росло вместе с ВВП до 1980-х годов. С тех пор потребление важных металлов, таких как алюминий, никель, медь, сталь и золото, осталось на том же уровне или уменьшилось. Это с учетом импорта и экспорта, поэтому глобализация не является причиной.

В важной статье “Возможен ли зеленый рост?” (2019) сторонники антироста утверждают, что это просто потому, что предметы торговли оказывают большее материальное воздействие, чем то, что в них вложено (подумайте о разнице между слитком стали и сырой железной рудой). Если мы это учтем, говорит другая статья ведущего сторонника антироста, абсолютное отделение в странах ОЭСР оказывается миражом, а глобальный экономический рост остается так же зависимым от использования материалов. Хотя, что интересно, в этой же статье отмечается, что это в первую очередь следствие использования зарубежных строительных материалов.

Но это глобальный учет материальных затрат, поэтому целый ряд отраслевых абсолютных отделений остается незамеченным, а глобальные нематериальные отделения также игнорируются. Абсолютное отделения экономического роста от ХФУ глобальное, но его не принимают во внимание, поскольку измерения материальных затрат этого не учитывает. Резкое сокращение выбросов угарного газа, диоксида серы, оксидов азота, свинца и мелкодисперсных частиц в Европе и Америке произошло благодаря регулированию. Они не переместились за границу. Абсолютное отделения сельского хозяйства США также не было результатом переноса производства за границу, поскольку для материальных затрат здесь в основном используются местные ресурсы. Такой анализ также не учел бы глобального отделения экономического роста от выбросов парниковых газов (это возможно, но еще очень далеко от реализации).

И, что еще важнее, тот факт, что уже было очень много наглядных примеров регионального и глобального абсолютного отделения в различных секторах экономики, опровергает утверждение о невозможности абсолютного отделения. Остается только вопрос, можно ли распространить абсолютное отделение на все отрасли или на достаточное их количество, чтобы прекратить разрушение экосистемных услуг?

Однако защитники свободного рынка и абсолютного отделения, такие как Макафи, ошибаются, объясняя причины. Макафи считает, что дело в жесткой капиталистической конкуренции, стимулирующей технологические инновации, позволяющие снизить затраты на ресурсы. Он признает, что необходимо определенное регулирование, но преимущественно рыночное давление автоматически приводит к этому.

Конечно, хорошо, когда происходит счастливое совпадение прибыльности и уменьшение экологического ущерба, но если между ними возникает конфликт, соображения прибыльности всегда берут верх. На самом деле, значительным экологическим успехам США обязаны закону о чистом воздухе, о чистой воде и подобным нормативным постановлениям в различных отраслях, которые встречали сильное сопротивление частных компаний. В других странах происходит похожая история. С 2005 года произошло абсолютное отделение выбросов парниковых газов от мирового производства говядины, прежде всего благодаря решительной борьбе бразильской Партии трудящихся против вырубки лесов для сельскохозяйственного производства. Это замечательная история успеха, которую катастрофически разрушает праворадикальное правительство во главе с Жаиром Болсонару. Дания, мировой лидер в борьбе с загрязнением азотом, уменьшила использование удобрений, даже когда производство сельского хозяйства увеличилось благодаря мощной государственной стратегии использования азота в аграрном секторе, предусматривающей строгое регулирование, финансирование НИОКР и развитие инфраструктуры.

Можно также заметить, что переход на технологии без ископаемого топлива — гораздо более сложная задача, чем отказ от ХФУ или переработка азота. И ответ должен быть, что это, безусловно, правда, потому что этот переход влияет почти на каждый сектор экономики. Но трудно не значит невозможно. Восемь крупных экономик (Франция, Норвегия, Швеция, Швейцария, Онтарио, Квебек, Британская Колумбия и Парагвай) уже в значительной степени или почти полностью декарбонизировали свои электросети, даже если они переживают экономический рост (благодаря тому, что полагаются прежде всего на атомную и / или гидроэлектроэнергию ). Это примеры для подражания другим странам. Экологическое очищение транспорта, промышленности и строительства также потребует сильного государственного вмешательства.

И эта уникальная способность человечества к трансформации собственного бытия — ключ к пониманию, почему история неоднократно доказывала ошибочность мнения экономиста и священника Томаса Мальтуса и его недавних эпигонов — от доклада Римского клуба “Пределы роста” в 1970-х годах и бестселлера Пола Эрлиха “Популяционная бомба” (который в 1968 году прогнозировал, что миллиарды людей погибнут от голода в 1980-е) до современных теоретиков и активистов антироста.

Среднестатистический человек не потребляет ресурсы с фиксированной скоростью, в отличие от средней особи других видов. Мы не похожи на бактерии в чашке Петри. Благодаря технологическим инновациям и политическим изменениям мы можем, если захотим, производить одинаковую стоимость из меньшего количества ресурсов, как в относительных, так и абсолютных показателях. И когда мы сталкиваемся с естественными границами, мы можем создать инновации для их преодоления. Вся история нашего вида, по сути, является историей преодоления естественных границ. Единственные по-настоящему непреодолимые ограничения — это законы физики и логики. Однажды может появиться телепортация, поскольку она не нарушает физических законов, но никто никогда не изобретет вечный двигатель, потому что он им противоречит.

В знаменитой критике точки зрения Мальтуса, что потребности населения в конце концов превысят возможности сельскохозяйственного производства, Фридрих Энгельс отметил уникальную изобретательность человечества:

“… остаётся ещё элемент, не имеющий, конечно, для экономиста никакого значения, — наука, а её прогресс так же бесконечен и происходит, по меньшей мере, так же быстро, как и рост населенияНаука движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения, следовательно, при самых обыкновенных условиях она также растет в геометрической прогрессии. А что невозможно для науки?”

Конечно, существует разница между беззаботными фанатиками свободного рынка, заявляющими, что инновации всегда происходят вовремя, чтобы спасти нас, и социалистами, говорящими, что в принципе инновации могут этого достичь, но нет гарантии, что они появятся. Действительно, возможно, что мальтузианские предсказатели конца света неоднократно ошибались, когда инновации опровергали их прогнозы — от сельскохозяйственной революции XVII-XVIII веков до Зеленой революции 1940-х и демографической и медицинской революций в 1960-х, но это не значит, что так будет всегда .

Вот почему социалисты должны очень серьезно относиться к идее планетарных границ, разработанной Иоганном Рокстромом, Уиллом Штеффеном и их коллегами в Стокгольмском центре устойчивого развития. Ее надо рассматривать как полезное предупреждения о потенциальной опасности, а не как постоянные жесткие ограничения.

Например, вместе с максимальной атмосферной концентрацией парниковых газов и минимальной концентрацией озона планетарные границы включают максимальное использование пресной воды. Это правда, что если эксплуатация водоносных горизонтов продолжит расти с нынешней скоростью, то при прочих равных условиях нам угрожает острая нехватка воды. Сторонники свободного рынка отвечают так: прогресс в технологии опреснения морской воды устранит эту проблему. И они не ошибаются. Но только при условии, что такая технология станет выгодной на рынке. Если опреснение невыгодно или путь к коммерциализации слишком рискован для инвесторов, то проблема не будет решена. Рынок лишен морали и потому равнодушен к проблеме. Чтобы инновации действительно справлялись с подобными вызовами, нужно сознательное, моральное, нерыночное руководство процессом: демократическое экономическое планирование на глобальном уровне.

Демократическая плановая экономика может продолжать расти, но принципиально иначе, чем рыночная, когда капиталисты производят товары по своему усмотрению, а регуляторы впоследствии пытаются догнать их, когда происходит экологически разрушительное перепроизводство. Задолго до появления проблемы мы сможем притормозить, ограничить или перестроить производство, пока не появятся новые технологические инновации, которые позволят нам вернуться к росту, если это необходимо.

Сторонники антироста не любят, когда их называют неомальтузианцами. Большинство приходит к концепции антироста из-за глубокого страха перед социальной несправедливостью, которая является следствием экологических проблем (хотя правда и то, что немало из них ненавидит людей, называя нас “вирусом планеты”). Преподобный Мальтус выступал против помощи бедным, потому что считал, что единственным ограничением количества людей с целью предотвращения перенаселения является моральная сдержанность (меньше времени на секс), или бедность. В общем сторонники антироста жалуются на своих критиков и отмечают, что они то никогда не говорят о перенаселении. Они говорят, что хотят ограничить экономический рост, а не население.

Но для Мальтуса сельскохозяйственное производство было просто аналогом использования ресурсов, а беспокойство по поводу перенаселения — это лишь версия широкой концепции пределов роста. Мы можем увидеть это с помощью мысленного эксперимента: что произойдет, если применить подход антироста — установить границы экономического роста без ограничения роста населения?

9.-Makoko-2-Lagos-Nigeria-2016_WEB1-750x430

Допустим, мы определили максимальное количество материальных благ, выше которого наступает экологическое бедствие. Сейчас глобальная экономика производит только такое количество вещей и не более. Допустим идеально равномерное распределение этих благ среди населения мира. Но ничто не сдерживает рост населения.

Что происходит на следующий день? Рождается несколько детей, и все блага снова распределяются поровну, но на этот раз каждый человек получает меньше благ, чем в предыдущий день, так как количество вещей не увеличивается, а людей становится все больше.

Тогда как население будет постоянно увеличиваться, количество благ, которые есть у каждого человека, будет уменьшаться, в конце концов, до нуля, если только раньше не будет установлено ограничение на количество людей. Когда мы говорим о множестве людей или множестве вещей, мы на самом деле говорим об одном и том же.

Я писал уже об этом в книге “Экология строгой экономии” (2015):

Капиталист говорит:

Ограничения ресурсов, может быть, существуют или не существуют, но не беспокойтесь об этом! Инновации появятся вовремя! Полный вперёд!

Зелёный левак говорит:

Инновации нас не спасут! Существует верхний предел того, что могут иметь люди, верхний предел численности населения. Жми на тормоза!

Социалист говорит:

Посредством рационального, демократического планирования, давайте создадим условия, при которых инновации приходили в нашу жизнь таким образом, чтобы мы могли двигаться вперёд без непродуманного перепроизводства. И двигаться вперёд мы должны для того, чтобы и дальше увеличивать благополучие людей. Пока мы это делаем, не существует в принципе ограничений. Давайте захватим машину, а не выключим её!

Зеленый тэтчеризм ничем не лучше

Когда я участвую в забастовке, то хочу, чтобы мои товарищи завоевали не просто лучшие условия труда, а большую заработную плату. Если мы ее получим, то непременно сможем потреблять больше, чем сейчас.

Однако сторонники антироста требуют, чтобы рабочие меньше потребляли, и выражают беспокойство, что “все мы” на Западе потребляем слишком много. Есть открытое и непреодолимое противоречие между антиростом и профсоюзным движением. Это противоречие углубляет стагнация реальной заработной платы на Западе, от которой рабочие страдают в течение последних 40 лет.

Вспомним, что немедленным решением Тэтчер и Рейгана проблемы сокращения прибыли, возникшей в 70-е годы в результате послевоенной полной занятости, стало ограничение заработной платы. Решением Европейского центрального банка кризиса еврозоны было прежде всего стремление сделать зарплаты в Греции и других периферийных странах-членах ЕС “конкурентоспособными”. Ему это удалось. Греческие зарплаты с 2010-2014 годов снизились на 20%, что вместе с уменьшением социальных выплат и масштабной приватизацией вызвало массовые демонстрации, забастовки, беспорядки и быстрое усиление ультраправых.

Некоторые сторонники антироста, такие как Трой Веттесе, признают, что такая “экологическая строгая экономия” действительно необходима даже для рабочего класса развитых стран. Слова Веттесе звучат как эхо вдохновленной Мао третьемиристской идеологии 1960-х годов, списавшей со счетов весь западный рабочий класс как “переразвитый”: “Решение глобального экологического кризиса требует сокращения потребностей глобальной буржуазии, богатых несколько сотен миллионов”. Он не указывает, где проживают эти несколько сотен миллионов рабочих, внезапно превратившихся в собственников средств производства, но учитывая, что в Западной Европе, США, Австралии и Новой Зеландии вместе проживают примерно 850 000 000 людей, мы понимаем, чьи потребности, по его мнению, надо урезать.

Однако некоторые сторонники антироста, в частности антрополог Джейсон Хикел, отвечают, что антирост — это политика не строгой экономии или дефицита, а изобилия. Плановое снижение производства стран с высоким уровнем дохода может произойти при сохранении или даже улучшении уровня жизни. Этого можно достичь, по его словам, через перераспределение дохода, сокращение рабочей недели, введение гарантии на работу и прожиточного минимума и, что важно, расширение доступа к общественным благам.

Большинство из этих предложений — замечательные идеи, но при отсутствии экономического роста все равно приведут к равному дефициту, а не достатку.

Хикел и его единомышленники утверждают, что радикальное перераспределение доходов повысит уровень жизни бедных и снизит уровень жизни богатых, пока все не станут равными при сохранении текущего уровня мирового ВВП.

На первый взгляд, это кажется спасительной целью. Можно представить, как все в мире будут жить достойной, но не роскошной жизнью, больше не будет бедных или богатых. Но посмотрим, что это означает с учетом количественных показателей. К счастью, бывший экономист Всемирного банка Бранко Миланович, также один из ведущих мировых экспертов по вопросам неравенства, уже сделал эту работу за нас.

Итак, это будет означать снижение дохода к глобальному среднему уровня для всех, кто находится выше, и повышение до этого показателя для всех, кто ниже. Мировой среднегодовой доход в 2017 году, когда Миланович совершил этот примерный расчет, составлял 5500 долларов США.

Почти все на Западе имеют более высокий доход. Позвольте повторить для тех, кто еще не услышал: эгалитарный мир без дальнейшего экономического роста будет означать доход в 5500 долларов для каждого. Какой будет ваша жизнь на 5500 долларов?

Падение уровня жизни, масштаб снижения заработной платы для западных рабочих будет гораздо серьезнее всего, что они пережили во время неолиберальной революции 80-х годов или в результате кризиса еврозоны. Чтобы было понятно, это расчет, как говорит сам Миланович, может дать нам лишь приблизительное понимание того, что сегодня будет означать глобальное равенство без всякого дополнительного экономического роста. Но нам нужно иметь приблизительное понимание, чтобы понять масштабы, о чем мы на самом деле говорим.

Но дальше становится еще хуже.

Как пишет Миланович, у 27% мирового населения, которые находятся выше среднего уровня, совокупный доход уменьшится на две трети. Большинство сторонников антироста не предполагают, что это снижение произойдет за счет фискальных трансфертов из Глобального Севера на Глобальный Юг. Зато выравнивание будет происходить через разрешение Глобальному Югу расширить производство, тогда как Глобальный Север будет постепенно сокращать собственное производство. Поэтому это означает сокращение производства на две трети в развитых странах.

“Фабрики, поезда, аэропорты, школы будут работать только треть привычного времени; электроэнергия, отопление и горячая вода будут доступны 8:00 в день; машины смогут ездить один день из трех; мы будем работать только 13 часов в неделю, — заключает Миланович. — Все для того, чтобы производить лишь треть товаров и услуг, которые сейчас производит Запад”.

Сторонники антироста отвечают, что снижение производства на Западе не станет повсеместным, как в мысленном эксперименте Милановича. Общественно полезное производство будет таким как прежде, тогда как общественно ненужное производство прекратится. Хикел приводит примеры отраслей, которые являются “экологически разрушительными и приносят очень мало общественной пользы”, такие как маркетинг, особняки, внедорожники, говядина, одноразовые пластмассовые изделия и ископаемое топливо.

Но мы можем оспорить утверждение, что все они не приносят общественной пользы. Пластиковые изделия одноразового использования, например презервативы, шприцы и катетеры, привели к революциям в сфере здравоохранения. Маркетинг — это не исключительная прерогатива продажи овсяных хлопьев и кроссовок. Очень многие предприятия, которые не ищут прибыли, от эпидемиологов до местных театральных трупп, все еще нуждаются в действенных средствах рекламных сообщений. Я могу считать особняки и внедорожники ненужными, но проблема, которую они создают, — это сжигание ископаемого топлива. Эту проблему также создает общественно необходимый обогрев гораздо меньших домов и транспортировка людей и товаров автобусами, поездами, кораблями, автомобилями и самолетами. Говядина действительно имеет очень большой углеродный след, но она, безусловно, нужна обществу. Люди считают мясо и молочные продукты очень вкусными, потому что в продуктах животного происхождения плотность, качество и всасываемость основных питательных веществ выше. В килограмме курицы гораздо больше питательных веществ, чем в килограмме сельдерея. Без мяса с его высокой концентрацией питательных веществ мы, возможно, никогда не стали бы теми существами, какие мы есть.

Проблема ископаемых видов топлива не в том, что они не приносят общественной пользы. Их энергетическая плотность и легкость транспортировки освободили человечество от капризов матери-природы, и это заложило основы современного мира. Ископаемое топливо — это просто чудо! Основной экологический вызов, который бросает нам ископаемое топливо, в том, что непосредственная общественная польза, какой бы значительной она не была, нивелируется в долгосрочной перспективе. Использование ископаемого топлива выталкивает планету за пределы оптимальных условий для жизни, существовавших на протяжении десятков тысячелетий, но редких в геологических масштабах, а рыночные факторы подрывают возможность технологического перехода на экологически чистые альтернативы.

Но неразумные размышления о том, что считать общественно необходимым, не является нашей главной проблемой. Важно то, что даже если согласиться, что эти секторы экономики не нужны обществу, они совокупно никак не представляют двух третей западного производства.

“Но это лишь примеры производства не нужного обществу! Есть много других!” — могут ответить Хикел и другие.

Возможно, так и есть. Но можем ли мы действительно сказать, даже если мы признаем, что производство очень многих предметов нерационально, что на Западе целых две трети производства является чрезмерным и создает безделушки, которые нам действительно не нужны?

Как насчет других механизмов, которые, по словам Хикела, могут поддержать или даже улучшить уровень жизни, пока глобальный ВВП не будет расти (например, сокращение рабочей недели и, как следствие, увеличение свободного времени и щедрое расширение общественных услуг)?

Хотя каждый настоящий социалист поддержит такие идеи, трудно предсказать, смогут ли эти меры компенсировать снижение дохода до 5500 долларов США или уменьшат ли они материальное производство.

Во-первых, много свободного времени не компенсирует чрезвычайной бедности. Действительно, вы можете уже сейчас ввести эти изменения, если захотите. Но никто этого не делает, как объясняет старая марксистская шутка: “В капиталистическом обществе единственная вещь, которая хуже чем подвергаться эксплуатации — не подвергаться эксплуатации”.

Во-вторых, идея, что благодаря свободному времени и общественным услугам будет меньше выбросов парниковых газов следует из веры, что они не зависят от материальных благ, а поэтому не нуждаются в “добыче” сырья или энергии. Зерно истины в том, что услуги вообще, а не только общественные услуги, действительно менее материально затратны, чем производство товаров. Это является основной причиной экологической S-образной кривой Кузнеца: открытие, что хотя это правда, что по мере того, как экономика индустриализируется, она оказывает все большее негативное влияние на экосистемные услуги, но на определенном уровне богатства это влияние начинает уменьшаться, потому что зрелые экономики переходят преимущественно на услуги и легкую промышленность.

Но, хотя и будучи менее материально интенсивными, чем тяжелая промышленность, сфера услуг и досуга все еще очень зависимы от производства вещей. Музыкальные инструменты изготавливаются из металла, дерева и пластика. Больницы обеспечиваются оборудованием, изготовленным почти из всех минералов, которые можно выкопать из земли, включая нефть, используемую для изготовления пластмасс. Альпинистское снаряжение, байдарки и велосипеды делают из материалов, которые добывают глубоко под землей.

Хотя важно восстановить и расширить общественные услуги, в частности для преодоления жилищного кризиса, который погубил многих на Западе, государство всеобщего благосостояния — не единственное, что дарит нам богатую жизнь. То же делают кроссовки, наборы LEGO, вафельницы и конечно, телевизоры с плоским экраном и консоли Xbox. Вспомним, что современная идея среднего класса о том, что отсутствие потребительских товаров ( “простая жизнь”) приносит больше удовольствия, имеет аналоги в прошлом. Этот аргумент высказывается не впервые. Однако одним из самых распространенных примеров внутренней критики Советского Союза стало наблюдение, насколько серой была там жизнь из-за отсутствия джинсов, записей Элвиса и ананасов.

Да, мы хотим хлеба, но мы хотим и розы.

Обещание сторонниками антироста “радикального изобилия” — не о материальном изобилии, это светская версия христианского обещания Иакова, что какими бы бедными мы не были в этом мире, мы все же богаты духовно.

Сегодня социалисты опровергают требование строгой экономии сторонников антироста так же, как это в 1920-х годах в своей песне делал легендарный активист “Индустриальных рабочих мира” Джо Хилл. Он высмеивал офицеров-служителей Армии спасения, которые обещали рай на небе, когда мы умрем. Нет, проповедник, бедные этого мира — это просто бедные. Или мы можем повторить слова суфражистки и марксистки Сильвии Панкхерст:

“Социализм означает изобилие для всех. Мы проповедуем НЕ Евангелие отсутствия и недостатка, а изобилия. Мы не хотим сделать бедными тех, кто сегодня богат, чтобы поставить бедных на место, где сейчас богатые. Мы не хотим сбросить нынешних правителей, чтобы на их место пришли другие. Мы хотим преодолеть бедность и обеспечить благосостояние для всех. Мы не призываем ограничить количество детей, не призываем к скаредной бережливости и самоотречению. Мы призываем к большому производству, которое обеспечит всех и создаст больше, чем человечество может потребить”.

Конец прогресса

Социалисты всегда говорили, что капитализм нерационально ограничивает то, что мы имеем. Он ограничивает производство набором вещей, приносящих прибыль, тогда как перечень полезных вещей гораздо длиннее. Поэтому Панкхерст была права, когда так определила социализм: мы могли бы иметь гораздо больше!

История прогресса, то есть история бесконечных поисков возможностей расширения свободы, — это, как выразился Лев Троцкий, постоянное увеличение власти человека над природой и отмены власти человека над человеком: “Историческое восхождение человечества, взятое в целом, можно резюмировать как цепь побед сознания над слепыми силами — в природе, в обществе, в самом человеке”.

Слепота природы означает, что она не имеет объективной функции, эволюция не имеет цели, физические законы и сама Вселенная неподвластны определенному разумному замыслу. Хотя многое в природе приносит пользу людям, и внешняя, и внутренняя природа сдерживают нас, со временем ослабляют и вредят нам, наконец убивают каждого из нас без исключения. У природы, как писал Теннисон, “окровавленные клыки и когти”.

Вторая слепая сила, в обществе, — это то, как фараоны, рабовладельцы, цари, епископы ограничивали других людей, которые должны были слепо принимать их власть. Не было сознательной власти человека над обществом. С появлением капитализма рынок производит вслепую: как и слепая природа, он создает много полезного, но и много вредного. Рука человека до сих пор не управляет штурвалом корабля капитализма.

И третья слепая сила, в самом человеке, — это, конечно, неустанная борьба каждого из нас ради того, чтобы стать хозяином собственной судьбы. Благодаря отмене власти человека над человеком через демократическую экономику и благодаря постоянному расширению власти человека над природой с помощью технологического прогресса, человек приобретает все больше средств для управления собственной судьбой.

Лешек Колаковский так объясняет материалистическую теорию истории, также известную как исторический материализм (саму основу социалистического мировоззрения): “Исходным пунктом истории, с материалистической точки зрения, является борьба с природой, общая сумма средств, которые использует человек, чтобы заставить природу служить ей для удовлетворения собственных нужд, растущих по мере их удовлетворения”.

Плуг, колесо, блок, винт, одомашнивание животных, сельское хозяйство — все это усилия, чтобы противостоять привычному положения вещей, управлять природой, а не быть ей управляемым. Как и первое использование лекарственных трав, ампутаций и стоматологии, как древние медицинские понятия диагноза и прогноза, как современные концепции и вмешательства, например микробная теория болезней, хирургия, трансплантации и иммунотерапия. Природа убивала почти всех нас инфекциями — так было до нашей победы над большой частью этой напасти благодаря антибиотикам и вакцинам (победа, которую сейчас ставят под угрозу рыночные отношения). Очки стали триумфом над плохим зрением, которое природа дает некоторым людям. Инвалидные коляски, трости и замена тазобедренного сустава дают определенную подвижность тем, у кого природа ее отобрала, и однажды другие технологии полностью компенсируют эту кражу. Телеграф, телефон, радио, телевидение, а теперь Интернет позволили нам преодолеть барьеры общения, установленные горами и океанами. Изобретение самолета дало нам крылья, которые природа ранее дарила только птицам и немногим другим животным. В середине прошлого века мы преодолели одну из четырех фундаментальных сил природы — силу притяжения, со времен нашего возникновения державшую нас на Земле.

Однако со временем технологическое развитие наталкивается на границы общественных отношений (говоря более старым языком: производственные отношения сдерживают производительные силы), общественные отношения ограничивают то, что иначе можно было бы произвести. Например, мы видим, что сегодня возможность бесплатного цифрового воспроизведения музыки, программного обеспечения, публицистики, научных статей и других товаров может дать практически бесконечное копирование этих продуктов, предоставляя их всем, кто хочет.. Со своей стороны, такая возможность существенно улучшает качество изготовления этих произведений. Музыканты могли бы миксовать любые источники, не заботясь о юридических баталиях. Ученые могли бы использовать весь комплекс научных знаний без необходимости платить за доступ к журналам. Лекарства-дженерики можно было бы немедленно распространять, а не ждать годами. Но вместо этого патенты, авторские права, закрытый доступ и коммерческие тайны (аспекты социальных отношений, целью которых является защита прав собственности) сдерживают производительность и развитие этих технологий. Согласно традиционному социалистическому подходу, надо преодолеть старые общественные отношения, чтобы освободить технологии, открытия и изобретения от таких ограничений.

В отличие от этого непрерывного расширения свободы, антирост устанавливает границы и осуждает это неудержимое стремление человека как “продуктивизм”. Он говорит: “Можно выработать лишь столько и не больше. Можно дойти до этого рубежа, но не далее”. Сторонники антироста говорят, что у нас достаточно благ, даже уже слишком много. Но дальнейшие научные исследования или продолжение технологического развития предусматривают осознание отсутствия или недостаточности нынешних благ и желание знать и делать больше. Итак, если мы уже живем в достатке, то не может быть больше развития, никаких новых научных открытий, никаких дополнительных технологических изобретений. Это амишификация мира.

amish-people Амиши 

Это не просто философская дискуссия. Представьте себе снова идеально ровную и статичную экономику, как того требуют сторонники антироста. Если в этом обществе исследователь изобретет новую технологию — устройство, которое может решить проблему, то это устройство надо будет создать в дополнение ко всем уже изготовленным устройствам. Поэтому оно приведет к экономическому росту, а мы это запретили. “Ага! — может ответить сторонник антироста. — Но если это новое устройство придет на смену старому и будет выполнять его функцию эффективнее, позволив прекратить производство старого устройства и заменить его на новый? Наверное, это действительно сократит общее производство и освободит пространство для роста в пределах общих жестких норм?” Это действительно так. Но в основном это и есть отделение. Поэтому такой ответ — только другая версия аргумента в пользу целесообразности отделения экономического роста от выбросов парниковых газов.

Конец роста остановит технологическое развитие, прогресс науки и прогресса, прекратит вечный поиск свободы — это конец истории.

Следовательно, нужно отказаться от концепции антироста по трем причинам:

1) антирост не является необходимым для решения экологических вызовов и отвлекает от них;

2) антирост несправедлив, ведет к бедности и строгой экономии;

3) антирост остановит прогресс.

В конце концов, изменение климата и шире биологический кризис — это проблемы, потому что они могут стать препятствиями на пути к процветанию человечества. Опасность, которую они представляют, — это задержка расширения свободы.

Так почему мы должны останавливать расширение свободы, чтобы его сохранить?

Перевел Дмитрий Райдер

Оригинал: Open Democracy  

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

9 + 4 =