Должны ли левые защищать СССР?

4waaagl5mua-960

Иван Овсянников

«Политика памяти» стала едва ли не единственной формой политики, в которой преуспели российские левые. Вопрос об отношении к советскому прошлому, казавшийся неактуальным лет семь назад, вновь стал предметом полемики левых с идеологическими оппонентами и между собой.

Защита СССР и, особенно, сталинской эпохи от нападок либералов — излюбленное занятие модных левых видеоблогеров, вроде Константина Семина или Андрея Рудого. Но какой цели она служит, в условиях, когда, как левые, так и либералы загнаны в политическое гетто?

В этой статье я постараюсь объяснить, почему апология советского государства, как и тотальное отрицание советского опыта, являются вредными стратегиями для антикапиталистов, и предложу альтернативную версию «политики памяти» о советском.

Что такое политика памяти?

Политика памяти — форма борьбы за гегемонию, состоящая в конструировании «коллективных воспоминаний». Например, когда РПЦ ставит памятники Николаю II, КПРФ — Сталину, либералы — жертвам сталинских репрессий, мы имеем дело с попытками утвердить в общественном сознании версии «памяти», подкрепляющие претензии тех или иных политических акторов на идеологическое влияние.

Творцы политик памяти предлагают любить или осуждать прошлое, почитать героев, ненавидеть врагов и их предполагаемых наследников. Призывая к примирению, покаянию или разделению; провозглашая: «Можем повторить!» или «Никогда больше!», они воссоздают ситуацию, в которой, по выражению Маркса, «традиции мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых».

Политика, опрокинутая в прошлое, погружает общество в атмосферу зомби-апокалипсиса, где борьба социальных интересов принимает превращенную форму «ленинопадов» и «сталиностроев», цензурных запретов и демагогии.

С другой стороны, в «войнах памяти» проявляется не только стремление элит представить собственный интерес как всеобщий, но и настроения масс. Так, фиксируемый социологами рост популярности Сталина на фоне растущего социального недовольства можно интерпретировать как запрос на социальную справедливость, источником которой все еще видится авторитарное государство, но уже не путинское, а мифическое, сталинское. Игнорировать подобные настроения левые, конечно, не могут. Вопрос в том, как они с ними работают.

Сталинизм сегодня

Советский миф, как он обычно представлен в России, является вариацией патерналистского мифа о «справедливом правителе». Для него характерны фиксация на деятельности государства, выступающего в роли демиурга социального прогресса, и сакральной фигуре Вождя, верховной инстанции истины и справедливости. Правый сталинизм (полностью очищенный от марксизма) видит в Сталине преемника императоров, а в СССР — одну из инкарнаций великой, вечной России, победоносно преодолевающей лихолетья смут и революций. В правой версии советский миф укладывается в стандартную канву консервативной, имперской пропаганды. Это уже не коммунизм, а одна из разновидностей крайне правых взглядов.

«Левый» сталинизм считает правление Сталина концентрированным воплощением диктатуры пролетариата, в которой сам пролетариат как бы растворяется в «железной волей» партии и ее вождя. Большой террор, насильственная коллективизация, подавление гражданских свобод в СССР отрицаются, преуменьшаются, либо оправдываются необходимостью сплочения нации во имя экономического роста и победы над внешними врагами.

В «левой» версии сталинизм противопоставляет капиталистическому застою в настоящем «диктатуру развития» в прошлом, когда, несмотря на трудности и «перегибы» из-за отсталости и войны, форсированная индустриализация, казалось, создавала фундамент новой, счастливой жизни. То, что сталинская политика со всеми ее жертвами (как вынужденными, так и совершенно неоправдываемыми) начисто отбила у народа стремление к низовой инициативе, самоуправлению и т. п., для сталинистов — несущественно. Их утопия, скорее, технократическая, чем пролетарская, является разновидностью акселерационизма, фетишизирующей рост производительных сил в ущерб традиционной социалистической идее равенства.

По мере того, как образ советского прошлого размывается, а представить конец капитализма становится сложнее, чем конец света, левый сталинизм, в духе пост-правды, конструирует свою ретро-футуристическую утопию из обрывков советской пропаганды. Противоречивость советского наследия только облегчает задачу, позволяя обращаться к разным эмоциям: от шовинизма и гомофобии до тоски по прогрессу и мечтаний о космосе.

«Продвинутые» левые сталинисты могут риторически открещиваться от реакционных аспектов обывательского сталинизма. Однако на практике провести грань между авторитарным прогрессизмом и культурным консерватизмом — невозможно, поскольку их единство составляет сущностную основу явления.

37171691_0026

Современный сталинизм (равно как и его антагонист — троцкизм) — мертв как политическая теория и практика. Все, что делало его таковым: противоборство двух систем, существование международного коммунистического и антиимпериалистического движений как мощных факторов мировой политики, привлекательность проектов авторитарной модернизации по московским лекалам для слаборазвитых стран — более не существует. Однако разговоры о том, что сталинизма или троцкизма «больше нет», популярные в России в конце нулевых, оказались преждевременными.

Если аутентичный сталинизм умер вместе с распадом СССР и капиталистическим перерождением Китая, то постсталинизм жив и здравствует в качестве социал-консерватизма. Как показал раскол российских левых в период Болотной и после — во время войны на Донбассе, этот постсталинизм означает не только безобидную ностальгию по прошлому, но и вполне определенную политическую стратегию. Она состоит в систематической подмене традиционных марксистских идей их реакционными суррогатами: антикапитализма — антилиберализмом, антиимпериализма — кемпизмом (поддержкой национальных государств, якобы, противостоящих западной гегемонии), социализма — этатизмом (госкапитализмом), классовой борьбы — патернализмом «социального государства». И, хотя не все российские сталинисты осмеливаются довести свои взгляды до логического конца (что делает их политически импотентными), как это делает, например, Кургинян, в конечном итоге речь идет о «левом» охранительстве; прямой или косвенной солидаризации с «государственнической» частью элиты в борьбе с демократическим протестным движением.

Чем вредна сталинистская апология СССР для левых?

Сталинистская утопия неспособна убедительно объяснить поражение советского «социализма», подменяя марксистский анализ социальных противоречий мифологией из арсенала конспирологов. Попытки отрицать или затушевывать хорошо известные исторические события превращают сталинистов в подобие ультраправых — отрицателей Холокоста. Это позволяет оппонентам объявлять левых фальсификаторами, циниками и реваншистами, а тоталитаризм — неизбежным выводом из антикапитализма.

Оправдание советской бюрократии извращает сам смысл социализма как движения к равенству и свободе, и неизбежно приводит к оппортунизму. Мечты о всесильном, «великом», «справедливом», опекающем, карающем и спасающем государстве, применительно к российской действительности, оказываются не чем иным, как путинизмом, сдобренным «социалочкой».

Повторяемая левыми сталинистами мантра о диктатуре пролетариата прикрывает отсутствие политических ориентиров. Поскольку диктатуре пролетариата должна предшествовать классовая борьба, предотвращению которой служит путинизм, как система воспроизводства социальной апатии, на повестке дня левых (как и всех прочих оппозиционных сил) стоит завоевание политической демократии, которая «разморозит» общество и расчистит поле для классового конфликта.

В этих обстоятельствах оправдание репрессий, однопартийности, вольная или невольная, поддержка патерналистских настроений масс и бонапартистских институтов, вроде КПРФ или ФНПР, а также стремление к расколу демократического протестного движения по признаку отношения к СССР не только не уместны, но и реакционны.

Чем плох левый антисоветизм

Однако малопродуктивен и противоположный подход, разделяемый некоторыми анархистами и социал-демократами. Такие левые, подобно либералам, ставят знак равенства между большевизмом и сталинизмом. По их мнению, Октябрьскую революцию с самого начала поразил тоталитарный вирус. Последующие 70 лет, исключая отдельные вспышки сопротивления, вроде Кронштадтского восстания или рабочих протестов в Новочеркасске, были покрыты мраком.

Позиция «антисоветских левых» слаба по нескольким причинам. Во-первых, она не объясняет, почему коммунистический режим, вопреки воле всех классов населения, победил, укрепился, добился несомненных успехов в области социального законодательства и хозяйственного строительства.

Во-вторых, такой взгляд не менее элитарен, чем позиция сталинистов, видящих в прошлом лишь вождей и героев. Позитивное или умеренно критическое восприятие советского прошлого миллионами современных россиян, источником которого является не только пропаганда, но семейные воспоминания, личный опыт, критическое сравнение положительных сторон советской действительности с реалиями постсоветского капитализма, не может быть соотнесено с упрощенной картиной СССР как тоталитарного ада всеобщего единомыслия и конформизма. Такой взгляд, раскритикованный, например, в книге Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение», представляется устаревшим, тенденциозным, игнорирующим сложность и многообразие советского социума. От него недалеко до социал-расистских представлений правых либералов о homo soveticus и «путинских 86%», играющих столь деморализующую и демобилизующую роль в российском политическом дискурсе.

Протестная идеология, конечно, может строиться и на нигилистическом отношении прошлому, но политически подобное мировоззрение заводит в тупик. Формально противостоя сталинизму, на практике левый антисоветизм способствует не его разложению, а, скорее, консервации.

Сливаясь с либеральным антисоветизмом, он осложняет диалог с просоветски настроенной частью общества, что ослабляет демократическое протестное движение и (как и сталинизм) способствует политической гегемонии правых либералов.

Нужна ли левым своя политика памяти?

В отличие от представителей элит, левым не нужно камуфлировать социальные противоречия патриотическими мифами. В интересах социалистов — устранить ложное сознание, раскалывающее общество по культурным признакам: на «совков» и «либералов», патриотов и западников, открыв путь к солидаризации и борьбе на классовых, гендерных и других реальных основаниях.

На первый взгляд, решением мог бы стать левый популизм в том позитивном смысле, который этому термину придает Шанталь Муфф. Избегая однозначной идеологической самоидентификации и уклоняясь от вопросов о «природе СССР», левые могли бы апеллировать напрямую к массам, их социальным интересам и антиолигархическим настроениям, как это (демагогически и непоследовательно) делает Навальный. Но возникает вопрос: можно ли проводить такую политику не демагогически и последовательно? Поскольку цели левых идут дальше повестки честных выборов, борьбы с коррупцией и косметических социальных реформ, они должны маркировать себя как приверженцев социалистической идеологии, а значит и отвечать на вопросы, относящиеся к советскому прошлому, и искать в этом прошлом источники легитимности.

Необходим критический марксизм

Различение прогрессивных и реакционных аспектов советского опыта характерно для троцкизма. Согласно этой концепции, с 1917-го по середину 1920-х СССР оставался относительно здоровым рабочим государством, а затем, с победой Сталина во внутрипартийной борьбе, вследствие объективных и субъективных причин, произошло бюрократическое перерождение советского строя, которое, хотя и не сразу, уничтожило социалистические завоевания. Реставрация капитализма произошла лишь в 90-е, когда кадры советской номенклатуры составили костяк новой буржуазии.

Такой подход кажется более гибким, однако, применяясь догматически, он превращается в сочетание апологии ленинизма с избирательной критикой того, чем был Советский союз в действительности. Хотя анализ процессов бюрократического перерождения, данный Троцким в «Преданной революции» по-прежнему актуален, вряд ли, спустя тридцать лет после краха СССР, левые могут принять в качестве объекта почитания и образца для подражания недолговечную попытку осуществления коммунизма в аграрной стране, окончившуюся одной из самых жестоких диктатур ХХ века.

Характеризуя СССР как «гибридный режим», сочетавший элементы социализма и других социальных формаций, современные марксисты обязаны выдерживать критическую дистанцию по отношению к вождям и символам этого режима, будь то Ленин, Троцкий, Сталин или само большевистское движение.

Нужно отказаться от фетишизации большевистской традиции с ее авторитетными текстами, символами и ритуалами. Опираясь на базовые принципы марксизма, левые обязаны интерпретировать их в соответствии с современными реалиями, а не пытаться в современных условиях воспроизвести большевизм образца 1917 года, возводя формальное «правоверие» в добродетель.

Народная история против мифа о государстве

Во-вторых, нужно сместить фокус внимания с истории государства — на народную историю (в том смысле, который этому термину придает Говард Зинн, излагающий историю США с точки зрения рабочего класса и угнетенных социальных групп) и те стороны советской повседневности, которые сближают ее с актуальным пониманием социализма, например, достижения в сфере социального законодательства и гендерного равенства, интернационализм, прогрессизм, относительный эгалитаризм.

Демократические левые должны искать вдохновение не в мифологизированных фигурах вождей, а в историях советских людей, по-разному противостоявших мертвящей силе бюрократии и сохранявших верность социалистическим ценностям. Речь должна идти не только о репрессированных коммунистах, меньшевиках, эсерах или левых диссидентах, но и тех, кто, оставаясь в рамках системы, способствовал ее гуманизации. 1920-е, Оттепель, а, отчасти, и Перестройка, дают много таких примеров.

Воспринимая СССР как сложное, противоречивое общество, реальность которого не сводилась ни тоталитарному подавлению, ни к выполнению гениальных предначертаний партии, мы избавимся от довлеющего над левыми кошмара исторического реконструкторства и консерватизма.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

5 + 8 =