Революционная трагедия и утопия Афганистана

1

Михаил Пискунов

В этом году мы отмечаем 40-летие ввода советских войск в Афганистан и 30-летие их вывода. Как почти всегда бывает, юбилейная дата нужна людям и социальным классам не для того, чтобы говорить об истории и своих предшественниках, а чтобы обсуждать самих себя и свое настоящее. Одержимость советской историей, которую мы испытываем после 1991 года, четко идет в этом тренде. Афганский эпизод не является здесь исключением. Интерпретаций тут по большому счету две: либеральная — преступная ненужная война, решение о которой было принято кулуарно; консервативно-«патриотическая» — мы делали то, что было необходимо (боролись с терроризмом, защищали территориальную целостность страны пр.) и достойны славы. В первом случае либеральная оппозиция хочет сказать, что она недовольна, когда важнейшие решения внешней политики принимают без даже видимости обсуждения (тут мы видим уши украинского и сирийского конфликтов). Во втором политики-«афганцы», в том числе сидящие сегодня и в Думе, хотят признания, а их кремлевские кураторы не могут не замечать параллелей с той же Сирией. Характерно, что и те, и другие деконструируют советский идеологический язык — понятие интернационального долга берется в кавычки, многочисленные авторы рассуждают как бы поверх советской оптики и рассказывают о «подлинных» причинах войны — геополитике, личных амбициях, предвидении терроризма и пр.

Убежден, что идеология как феноменом это самое важное, что было в советском проекте. Если мы говорим о советской истории и при этом игнорируем идеологическую сторону вопроса, которой мотивировалось буквально все в советском обществе, то мы становимся подобны тем слепцам из притчи, которые изучали слона на ощупь. Именно такой симптом, катастрофическое неумение чувствовать важные различия и корневые процессы, дает распространенная у нас болезнь под названием геополитика. Советская социальная и политическая мысль исходила из совершенно иных оснований нежели вечное существование государств со своими специфическими интересами и их не менее вечной борьбе друг с другом за доминирование. С точки зрения советских обществоведов и идеологов к 1970-м годам в мире разворачивалось три параллельных исторических процесса: 1) социалистические страны готовились закладывать основания будущего коммунистического общества; 2) в капиталистических странах продолжалась классовая борьба между буржуазными и социалистическими силами; 3) в бывших колониях и на периферии колониальной системы феодальные пережитки поглощались и перерабатывались капиталистическими отношениями, а сами эти страны должны были выбрать сторону в борьбе между первым и вторым мирами. В этой картине мира Афганистан принадлежал к третьему темпоральному потоку, но инициативность афганских марксистов и непредсказуемость международной обстановки вынудила СССР взять процесс переработки тамошнего феодализма (1) в свои руки.

1) Несмотря на многочисленные дискуссии в мировой марксистской литературе относительно «восточного феодализма», советская историческая наука была убеждена в единстве форм исторического процесса по всей планете и оценивала добуржуазные общественные отношения Афганистана как феодальные. См. История Афганистана с древнейших времен и до наших дней. Под ред. Ю.В. Ганковского. М., 1982. С. 252-351.

Идеологический контекст афганской войны — это приход к власти в стране 1978 году просоветской Народно-демократической партии Афганистана. В некогда “сонном” Афганистане все 1970-е годы набирал мощь революционный процесс, начиная со свержения монархии в 1973 и заканчивая Саурской революцией 1978 года, вознесшей к вершинам власти НДПА. Несмотря на социалистические горизонты афганских революционеров, более уместной аналогией этих процессом может служить Великая Французская революция. Афганистан того времени легко соотносится с нею по тому кругу специфически буржуазных задач (2), которые стояли перед любыми афганскими лидерами после окончания власти короля: аграрная реформа, уменьшение политического и в меньшей степени культурного значения ислама, национальное самоопределение. Этим задачам соответствовали и афганские революционеры, «якобинским» крылом которых была НДПА. Неудивительно, что в социальном смысле это была в основном гуманитарная интеллигенция и патриотическое (в подлинном, революционном смысле этого слова) офицерство (составившие в НДПА соответственно умеренную фракцию «Парчам» и радикальную «Хальк»). Придя к власти самостоятельно, без особенной оглядки на СССР, эти люди, которых в переводе на наши реалии можно назвать афганскими народниками, немедленно начали осуществлять радикальные преобразования, призванные покончить со средневековым прошлым. В 1978 году НДПА принимает программу «Основные направления революционных задач», в которой провозглашает борьбу с помещичьим землевладением, перераспределение земли в пользу крестьянства, отмену сословных привилегий, ликвидацию ростовщичество. Параллельно правительство начинает атаку на ислам, а также архаические племенные и семейные обычаи (в основном касавшиеся положения женщины — например, такие как похищение и выкуп невест) (3)

2) Так В.Н. Спольников, руководитель представительства КГБ СССР в ДРА, в своем вышедшем для служебного пользования анализе исламской оппозиции в Афганистане использует следующую социально-экономическую характеристику страны: «Революция произошла в крайне отсталой стране, где переплелись дофеодальные пережитки, элементы феодализма с нарождавшимися и начинавшими развиваться капиталистическими отношениями». / Спольников В.Н. Афганистан: исламская оппозиция. Истоки и цели. М., 1990. С. 30. 

3) Гареев М.А. Моя последняя война (Афганистан без советских войск). М., 1996. Спольников В.Н. Указ соч. С. 34-35.

Буржуазной революции во всяком случае требуется регулярное буржуазное государство, которое собрало бы прежде разобщенный феодальный конгломерат сообществ и классовых групп в единую политическую нацию. Поэтому между началом революции и началом террора (или гражданской войны) против ее врагов из враждебных классов и союзных им групп проходит так мало времени. Афганистан и здесь не стал исключением — достаточно быстро декреты революционного правительства стали подтверждаться действиями новых армии и полиции, а в правительстве страны все большую роль играть военная фракция «Хальк» во главе с Хафизуллой Амином — афганским Наполеоном и Сталиным (в его кабинете даже висел портрет Сталина) в одном флаконе.

Проблема НДПА была в том, что они переоценили свои способности к радикальным преобразованиям и недооценили степень сопротивления, в том числе тех крестьянских масс, от имени которых они пытались говорить. Будучи городскими интеллигентами, афганские якобинцы не вполне понимали сложность аграрных проблем в горной стране, поэтому перераспределение земли или буксовало, или из-за чрезмерного радикализма ее архитекторов проходило с многочисленными ошибками (например, как распределять землю среди семей постоянно кочующих пастухов?), которые не позволяли крестьянству оценить Саурскую революцию как свою, хотя бы в той мере, в какой российское и украинское крестьянство оценило 1917 год.

800px-Day_after_Saur_revolution

Улицы Кабула на следующий день после Саурской революции

В то же время борьба с исламом и цивилизаторские устремления нового правительства, вроде попыток обеспечить основы школьного образования и первичный медицинский осмотр для всех (в том числе для женщин!), безусловно отрицались миром патриархальной афганской деревни. У реальных якобинцев был Париж санклюлотов, у большевиков — красная гвардия и комбеды, у НДПА — только армия. (4) Фельдшер из Кабула, претендующий на осмотр жены или дочери крестьянина, немедленно становился оскорбителем чести патриархальной семьи, после чего в ход шли ножи и ружья. То, что такого почтенного главу семейства после расстреливали солдаты правительственной армии, не меняло расклад симпатий афганской деревни, наоборот, раскол между правительством и крестьянством (90%) только возрастал. Постепенно в стране появилась своя моджахедская Вандея, на которую революционеры не могли обрушить «адские колонны» санкюлотов за неимением таковых.

4) По утверждению востоковеда Юрия Лалетина в середине 1980-х годов 65% членов партии работали в силовых структурах — армии, МВД, министерстве государственной безопасности. / Лалетин Ю. Советское присутствие в Афганистане: воздействие на этносоциальную структуру афганского общества. 

Зато у них были внешние союзники, в том числе главная военная сила мира — Советский Союз. Революции современного мира быстро становятся делом интернациональным, и функционеры НДПА, сообразив, что начинают проигрывать клерикальной и феодальной (например, «Панджшерский лев» Ахмад Шах Масуд принадлежал к родовой таджикской знати) оппозиции (5), решила опереться на заемную советскую мощь. Отсюда те просьбы о помощи, которыми СССР в 1979 году обоснует ввод войск. Мотивацию советских лидеров установить трудно, так как стенограммы обсуждения этого решения в Политбюро у нас все еще нет, есть только его многочисленные пересказы. Согласно им, за ввод войск выступали трое — министр обороны Устинов, председатель КГБ Андропов и министр иностранных дел Громыко. Резко против был глава правительства Косыгин. Основываясь на личностях сторонников интервенции, можно предположить, что их мотивация была комбинацией милитаризма «военного лобби» Устинова, социалистической интерпретацией «принципа домино» Громыко («Доктрина Брежнева, как это называли западные международники») и андроповское понимание ленинских принципов революционной политики (6).

5) Спольников в указанной работе проводит любопытное различие среди лидеров оппозиции: клерикально-религиозные лозунги поддерживались в основном мелкобуржуазными и буржуазными средними городскими слоями, в то время как традиционалистских и одновременно монархических взглядов придерживались остатки феодальной и племенной знати. / Спольников В.Н. Указ. соч. С. 67-70.

6) Карен Брутенц, сотрудник Международного отдела ЦК КПСС, со слов своего шефа Б. Пономарева пересказывая летние и осенние дискуссии в Политбюро приписывает (хотя и в негативном залоге) Андропову формулу «удержать революцию в Афганистане с помощью своих штыков». Брутенц К.Н. 30 лет на старой площади. М., 1998. С. 464.

К слову аналогичное понимание последних примерно в то же время емко выразил в своем сочинении «Империализм и колониализм» молодой перспективный лидер просоветского курдского национально-освободительного движения Абдулла Оджалан, поддержавший интервенцию с революционных позиций: «Суть проблемы в Афганистане -взять или не взять власть революционного движения, идущего снизу. Здесь главное заключается в стремлении превратить эту страну вместо мировой контрреволюции, в очаг контрреволюции, прикрывающейся маской мусульманства, и принизить роль социалистических стран для мировой революции». Действительно, если каждой конкретной социалистической стране допустимо подавлять оружием контрреволюцию в своем обществе, то почему этого не может делать весь социалистический лагерь, в пределе стремящийся перерасти узкие границы национальных государств? Отсюда «интернациональный долг» и «воины-интернационалисты». Это не просто официозная болтовня, а отсылка к Интербригадам времен гражданской войны в Испании, где иностранцы всего мира и советские военные советники сражались против местной феодально-клерикальной оппозиции и поддерживавших ее фашистов.

Жизнь быстро продемонстрировала почему такая постановка вопроса оказалась ошибочной. Дело в том, что Советский Союз не просто осуществил интервенцию в Афганистан, он по ходу дела переформатировал политическую систему страны. В конце 1979 года там установился режим диктатуры военной фракции «Хальк» в НДПА и лично ее лидера Амина. Опираясь на армию, этот режим осуществлял многочисленные репрессии сначала против исламской оппозиции и враждебных классов, но к конце 1979 года добрался и до своих коллег-революционеров из более промосковской фракции «Парчам». Последней каплей для Москвы стал арест и убийство Тараки осенью 1979 года. Революционная диктатура тоже не новое явление в мировой истории и, несмотря на то, что Амина впоследствии советские представители в ООН сравнивали с Пол Потом, вполне возможно, что его диктатура могла бы выстроить дееспособные «буржуазные» структуры афганского государства, которые смогли бы противостоять племенному, региональному или религиозному сепаратизму. Однако среди Политбюро преобладал, если можно так сказать, «антисталинистский консенсус», заключавшийся в убеждении, что для мирового коммунистического движения новые Сталины, убивающие своих коллег-революционеров из соображений личной власти, скорее вредны чем сколько-нибудь полезны. Поэтому ввод советских войск в Афганистан сопровождался устранением Амина силами спецназа КГБ (событие, которое в наибольшей степени позволило ООН квалифицировать происходящее как советское вторжение), а вместо него лидером НДПА стал более управляемый парчамист Кармаль.

Оборотной стороной стало замыкание местной политики на Москву и постепенная утрата афганскими военными и революционерами веры в свои силы и возможности (раз решения принимает Кремль, а не Кабул), а значит и лояльности режиму НДПА.

334273551_0_0_600_340_1036x0_80_0_0_d92c2c225f8e632fb4070d289fbaa0ad

Советская интервенция не только ослабила НДПА политически, но и интернационализировала конфликт. Империалистические державы, которые в ином случае игнорировали бы афганскую революцию, бросили большие силы на вооружение оппозиции. Неприязнь к советскому быстро создала немыслимый в прочих ситуациях тактический союз шиитская теократии в Иране, суннитских монархий Персидского залива и буржуазных демократий НАТО. Эти внешние силы начали сплавлять разрозненные силы моджахежов в более или менее единый фронт на единственно возможной в регионе религиозной базе. Феодальной вольнице горных кланов, племенных шейхов и феодальных ханов была противопоставлена религиозная организация и власть исламских лидеров. Именно тогда политический ислам приобрел все те черты, которыми в Европе и Америках XX века характеризовалась фашистская реакция — союз всех возможных сил и классов против сторонников социального прогресса. На этом фоне Советский Союз приложил большие усилия, чтобы «нормализовать» режим НДПА, снизить его якобинскую непримиримость к средневековью. Руководствуясь концепцией «национальной демократии», международный отдел КПСС и его кураторы полагали и учили своих афганских подопечных, что в третьем мире строительство социализма невозможно, ему должен предшествовать период национальной демократии, в котором под руководством коммунистов будет создан блок всех патриотических сил (т. е. в советском понимании не связанных с международным капиталом), который построит в стране основы современного общества, из которого уже будет возможен переход к социализму (7). В итоге на заключительном этапе афганской революции реализовывалась стратегия, которая уже однажды заставила мировые социалистические силы испить горькую чашу поражения в Испании в 1936-39 гг. Революционное правительство считалось с умеренными муллами и племенными вождями, и умерило аппетиты аграрной реформы в попытке сколотить такой прогрессивный блок (8). В итоге крестьянство по прежнему ничего не получало от новой власти, а при выборе между далекой НДПА с ее дряхлеющими советскими кураторами и привычными шейхами напополам с харизматическими проповедниками джихада выбирало последних.

7) О советской теории национально-демократической революции см. Филатова И.И., Давидсон А.Б. Россия и Южная Африка: наведение мостов. М., 2012. С. 19-42.

8) Гареев М.А. Моя последняя война (Афганистан без советских войск). М., 1996.

Конец предсказуем. После ухода советских войск в 1989 году правительство НДПА, контролировавшее в основном крупные города, продержалось еще три года, да и то в основном потому, что пыталось опереться на таджикские племенные и феодальные кланы в противовес религиозному (и преимущественно пуштунскому) движению Талибан. Затем настал черед уже реакции пожирать саму себя — в последовавшей Гражданской войне между победителями Северный альянс (также лишенный западной внешней поддержки за ненадобностью) проиграл Талибану и в стране воцарилась реакция самого дикого, если не сказать, фашистского образца. Афганистан стал черной дырой истории.

На фоне этой эпической трагедии, гибнущей под весом собственных амбиций революции и утягивающей за собой весь регион, переживания российских либералов, что им (все еще) не дают порулить политической машиной или консерваторов, что им недодали медалей за участие в событиях, значения которых они так и не поняли — что не случайно — выглядят просто смешными. По настоящему большой вопрос, который нам оставила афганская война: где те границы преобразований, которые революционеры в каждый конкретный момент времени должны учитывать и какой может быть цена их ошибок?

Это относится к революционерам пожилым — может быть если бы КПСС из «принципа домино» не решила спасать «братскую партию» любой ценой, то не получила бы такое разочарование в социалистической перспективе и реальный принцип домино десятилетием позже.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

5 + 2 =