С коммерциализацией науки можно бороться

good-science

Денис Бондар

В странах глобального центра мировой экономической системы наука давно стала производительной силой. Университеты и лаборатории — это своего рода фабрики знаний и открытий, а научные работники — пролетариат этих фабрик. Так же давно существует и критика роли науки и ученых в капиталистической системе. Что происходит с наукой в странах ядра сейчас, каково положение научных работников в западных университетах — об этом  читайте в интервью с молодым украинским ученым, работающим в одном из известных американских университетов.

Вопросы задавали Станислав Сергиенко и Дмитрий Райдер

Расскажи о твоем бэкграунде, как формировались твои левые взгляды?

Я из Украины и в 2005 году уехал на PhD в Канаду в аспирантуру. До этого участвовал в оранжевой революции. На меня это сильно повлияло — быть частью какого-то массового движения, это было что-то необычное. Но потом разочаровался в результатах оранжевой революции и стал аполитичным. Когда начался второй майдан, я еще левым не был, но у меня были левые друзья, коллеги, которые являются участниками маленьких левых организаций в США. Я с ними общался, но их взгляды не поддерживал категорически, ну из ряда того, что “а, Советский Союз, помню очереди, вы что, с ума сошли”. После PhD приехал в США из Канады ровно тогда когда был Оккупай Уолл-стрит в 2011 году. Я за месяц до Оккупая приехал. И я помню даже у нас в Принстоне, в элитном маленьком городке, были три палатки — такой маленький Оккупай. Это было реально большое явление. И я думал “что за фигня, чего они протестуют? Нам бы их проблемы в Украине”. А левые взгляды стали формироваться тогда, когда уже фактически случилась аннексия Крыма и начались уже серьезные, но не явно вооруженные, волнения на востоке Украины. И тогда началось полевение и началось очень забавно. Есть такая онлайн украинская газета “Историческая правда”, которая перепечатала во время майдана статью Троцкого, 5 сентября 39 года, где он описывает Сталина и Гитлера. Представьте, это было на “Исторической правде”! Сейчас, к сожалению, это звучит из области фантастики. Но тогда они могли себе такое позволить. Меня шокировало, насколько эта статья Троцкого была круто написана. Это был четкий современный анализ, применимый к событиям, которые тогда только развивались. Меня, на самом деле, это очень затронуло, с одной стороны, а с другой стороны был кризис мейнстримных медиа, ни одна точка зрения, которую можно было услышать, не была достаточной и не описывала всю сложность социальной динамики. То есть “застарелый” в кавычках текст Троцкого был более модерный, чем все эти эксперты, которые по телевизору с утра до ночи разглагольствовали. И это послужило толчком к полевению, хотя мог бы сильно поправеть, но получилось так, что я в хорошем был коллективе и полевел.

Был еще один примечательный момент: в Принстоне есть факультет международных отношений имени Вудро Вильсона — Вильсон был президентом университета до того как он стал президентом США. Это реально очень звездное заведение, там готовят дипломатов, работников Госдепа — без всяких там клише. На этом факультете сделали семинар по событиям в Украине. Это было до крымских событий. Меня поразили слова одного профессора, который сказал, что-то типа, он советует Меркель, что надо делать, и что путь к миру в Дамаске лежит через Киев. Меня этот семинар удивил в том смысле, что когда говоришь там “геополитика”, когда эксперты там трындят по телику, то это одно, а когда сидят люди, которые реально являются deep state, глубинным государством, и реально объясняют, что они думают, в принципе объясняют свою логику, то тогда понимаешь, что мы для них всего-навсего какой-то инструмент решения задач. И я четко увидел увидел кризис и противоречивую суть такого анализа.

Был еще один интересный случай, когда я написал письмо Обаме, в начале майдана. Что типа надо санкции на Януковича и поддержать демократическое движение. Я получил ответ где-то через год. Правда ответ был уже совсем о другом, что мы за территориальную целостность Украины. И я показывал друзьям — что вот, вы пишете Обаме, он не отвечает, а мне ответил (смеется). Ну и у нас, конечно, интересная была динамика среди мигрантов, когда разбились на два лагеря, причем независимо от гражданства, и конечно были фейсбучные войны. Были протесты у консульства России в Нью-Йорке и у Белого дома. Было меньшинство, которое не полевело, но могло бы полеветь, но тут надо разбираться, почему они не полевели. Они заняли более нейтральную, более “здоровую” точку зрения. Потом я попытался немного заниматься активизмом в Америке. Понаблюдал работу одной организации изнутри, но не будучи ее членом, и это был очень интересный опыт. Я понял, что такое политическая партия, понял, что такое политика. Для меня, как продукта оранжевой революции политика это была электоральная кампания, какие-то там честные выборы. Ну и в каком-то смысле второй, поздний майдан он тоже в рамках системы был, он встроен в электоральную систему, там официальная оппозиция. А потом увидел попытку в США создать альтернативную политическую партию у которой есть связь с рабочим классом. Не столько с электоратом, потому что у них электората нету. Для меня это был уникальный опыт. Я начал видеть как работает концепция класса. Что левые клише на самом деле не клише. Что есть классовые интересы, что они не зависят от страны, что они интернациональны. Что они не зависят от цвета кожи, от сексуальной ориентации, от вероисповедания, что класс это объективная социальная категория. И я увидел попытки создания профсоюза аспирантов в Принстоне, то есть там нельзя было не полеветь.

А в какой именно организации ты состоял?

Ну я не был официальным членом, просто друзья были из International Socialist Organization. Это небольшая организация, но очень активная. Плюс к этому были местные, в Принстоне United Left, конгломерат студентов, но она распалась. Потом я стал одним из организаторов марксистского кружка в Принстоне, мы читали “Капитал”, прочитали первый том и половину второго тома. Нас было из постоянных участников четыре человека, мы читали, обсуждали. Это был серьезный опыт, реально life changing experience. Причем, что интересно, когда Маркс писал первый том, он жил в Лондоне в районе, где жили ветераны Крымской войны, и в первом томе есть несколько ремарок о этом конфликте. Если бы я один читал, то я бы никогда не прочитал, но помогло именно то, что читали вместе и обсуждали. Это, конечно, мощная книга, фреймворк понимания современной политэкономии.

Какова сфера твоих научных интересов?

По образованию я физик-теоретик и занимаюсь теоретическими расчетами взаимодействия лазеров с разными веществами. Даже в таком буржуазном университете как Принстон есть много левых людей, но они в основном историки науки. К сожалению в естественных науках и инженерии популярны центристские и праволиберальные идеологии, особенно либертарианцы  — фанаты свободного рынка. Это общее, не только американское, явление. Например, мне даже рассказывали, что в Индии есть один из больших университетов, который очень левый — Jawaharlal Nehru University. Недавно там была масса скандалов из-за левизны, правительство пытается их поставить на место. Там были выборы профсоюзов и именно факультеты естественных наук проголосовали за проправительственные, ультраиндусские, профсоюзы. Вообще, естественные науки хронически страдают от «научного расизма», в смысле, что только мы настоящая наука, а остальное это так, коллекционирование марок. К сожалению, я сам таких взглядов придерживался долгое время. И как всегда, капитализм только выигрывает от «научного расизма», где все дисциплины атомизированы и сегрегированы. Единственное, что их объединяет это вера в свободный рынок.   

В Восточной Европе наука пока еще не столь коммерциализирована как на Западе. Как коммерциализации науки происходит у вас и как с ней бороться?

Коммерциализация науки на Западе имеет очень глубокие корни, этот процесс занял, как минимум, 30 или 40 лет. И он продолжается. Тут надо науку разделить на две категории. Если мы говорим о науке в университетах, то можно говорить о коммерциализации науки в университетах. Если мы говорим об исследованиях, ведущихся в компаниях, то это изначально коммерческая деятельность. В университетах наука это вершина айсберга, потому что есть система образования, целая инфраструктура, система финансирования государством образования, политика образования, то есть наука это интегральный комплекс. Это нельзя разделять, иначе анализ не будет полным. Когда начался неолиберализм, в 80-е началась и коммерциализация науки.

То есть когда внедрялась философия неолиберализма — против большого государства, а значит государство не должно вкладывать большие деньги в науку. И можно посмотреть на график, где видно, что финансирование государством науки понемножку начинает падать и эти участки заполняет индустрия. Деньги индустрии, которые идут в университеты. То, что я скажу, это довольно тривиально, это все будет звучать как история любого производства. Университет встроен в политико-экономическую систему, хотя работники университетов думают, что они оторваны от всего остального мира, есть такое понятие — башня из слоновой кости. На самом деле это все пропаганда, типа, давайте к нам, вы тут можете абстрагироваться, а на самом деле это один из вариантов эксплуатации. Та же самая динамика происходит внутри. Например, университеты начинают целую юридическую кампанию проталкивания законов, согласно которым логотип университета, даже если это государственный университет, это патентованная вещь, что только университет имеет право продавать футболки с логотипом, то есть лицензия на логотип. В первый год когда я приехал в Америку, нам читали курс об этике исследований и там большая часть курса, ну значительная, сводилась к тому, что нам промывали мозги, что как круто, что в Америке большое достижение — это Bayh–Dole Act, согласно которому все открытия, сделанные на общественные деньги являются собственностью открывателя или его работодателя. То есть, например, ты что-то открыл в университете, который финансируется государственными грантами, то это моя собственность или университета. Конкретно в Принстоне это будет собственностью университета. Это открывает возможность для массовой коммерциализации науки. Сопровождается это уменьшением финансирования государственных программ плюс администрации университетов пропихивают такие законы. Это часть классовой войны администрации с рабочим классом, которым являются даже профессора и научные сотрудники.

Как с этим бороться? В Северной Америке единственный регион который хоть как-то эффективно с этим борется — это Квебек. Но это опять же часть общего студенческого левого активизма, очень сильного левого активизма. Там постоянное сопротивление коммерциализации не только системы науки, но и системы образования. А у нас, если ты приходишь в университет на какой-то конкретный проект на конкретное время — тебя со всех сторон бомбардирует плакатами, имейлами, что мол, давайте, замутим какой-то стартап. То есть это такая часть общей программы, с первого дня такое социальное давление — думай о стартапе, думай о стартапе…  На данном этапе я скажу следующее, что динамика такая, что все в принципе жалуются на условия работы именно в университетах, потому что условия работы в материальном плане хуже чем когда работаешь в компании. Вопрос не только в деньгах, вопрос еще в отсутствии карьерного роста. То есть ты как попал в научную среду, перейти на следующий уровень — это на грани невозможного. Потому что такое массовое перепроизводство научных кадров плюс глобализация рынка научного труда создают такую бешеную конкуренцию. Но с другой стороны все говорят — а, ну ладно, у меня там зарплата фиговая… Тут применим советский анекдот, что они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем. Есть, конечно, такое, что, “а, я попробую создать свой стартап, с кем-то договориться, использовать свою трудовую свободу”, но это все, конечно, иллюзия. Я на самом деле прошел через эту школу, говорю исходя из своего опыта. В это надо вложить очень много времени, сил и ты за это ничего не получаешь. То есть если ты один из основателей, ты не получаешь деньги долгое время вообще. Такая вот философия этих стартапов. Это идеология свободного рынка: если ты в крутом Принстоне, вы в Америке, в стране бизнеса и если вы не можете создать бизнес — то это ваши проблемы. Как ни странно, ученые на это покупаются. Так что пока что еще эффективной стратегии сопротивления нету, но мне кажется, понемножку… ситуация меняется. Ситуация меняется настолько быстро, что, смотрите, кто бы подумал, что научные работники выйдут на массовый протест после выборов Трампа — «Марш за науку». Я понимаю, что ничего из этого не получилось в смысле какой-то организации, организованного сопротивления, но сам факт что это случилось — для меня это было нетривиальным достижением. Плюс к этому происходит массовая попытка создать аспирантские профсоюзы в частных университетах. В Америке такой нюанс, что аспирантские профсоюзы в частных университетах не совсем разрешены из-за «неопределённости» статуса аспирантов (распространено юридическое мнение, что аспиранты — это студенты, а не работники, а значит не могут формировать профсоюз). Конечно, это такая стартовая площадка.

170422110138-12-march-for-science-0422-super-169

Если пообщаться с активными организаторами, то, конечно, коммерциализация науки это один из тезисов, который циркулируется. То есть с коммерциализацией науки можно бороться через такие обкатанные способы как трудовые движения, через профсоюзы. Создание профсоюзов и обычно это происходит под эгидой уже созданных больших профсоюзов на других производствах. Автоматически получается что если создаешь профсоюз в университете, он аффилирован с более крупным национальным профсоюзом, в котором состоят другие работники. На самом деле это происходит довольно органично. Был бы у нас профсоюз в Принстоне, мы бы добились письма солидарности, например, в других университетах, где есть профсоюзы, они выражают солидарность с работниками. Конечно, в будущем даже возможна забастовочная поддержка, забастовка солидарности. Например, когда рабочие столовой университета идут на забастовку, чтобы улучшить условия работы, иногда к ним присоединяется часть научных работников.  

Тут, мне кажется, важный вопрос, какая часть частного финансирования в университете, могут ли компании заказывать исследования в университете, и связанный с этим вопрос — как происходит эксплуатация научных работников?

Это очень важный вопрос. Большие частные университеты, где происходит основная исследовательская работа, они не раскрывают цифры, сколько получают. Есть какие-то цифры, какая-то статистика есть, но не супердетальная.  Значит, сейчас как обычно происходит? Условия работы в исследовательских компаниях намного выше чем у сотрудников университетов. В разы — зарплаты, а иногда и пенсионные условия, и медицинское страхования. Получается, что компании просто выгодно, особенно если компания не очень большая — зачем ей  нанимать какую-то группу, и ведь еще нужна инфраструктура и очень часто компании просто приходят в университет и находят профессора, находят группу, которая занимается исследованиями, которые их интересует и заказывают проект. Конечно, за эту работу платятся деньги не как в индустрии, а как в академии. Сейчас я вижу серьезное давление со стороны администрации, потому что если у вас государственный грант, администрация университета забирает, как минимум, 50 процентов. А частные деньги — забирается только 10-15 процентов. То есть даже если ты получаешь сумму X от государства, то на реальные операции остается намного меньше денег (0.5 * X), чем из частных источников. Опять же, конкуренция растет, финансирование государства уменьшается если учесть инфляцию. Значит выгодно иметь частные деньги и это поощряется как частными, так и государственными университетами. Еще есть массовое явление, что у успешных профессоров есть свои компании, из-за этого возникает конфликт интересов. То есть коммерциализация происходит не только извне, но и изнутри. Конечно, аспиранты и научные сотрудники типа постдоков и выше находятся под перекрестным огнем. А насчет эксплуатации в марксистском понимании, это очень интересная тема, потому что если ты подойдешь к научному сотруднику в естественных науках и в лоб спросишь, то он он ответит: не-не, меня не эксплуатируют, я делаю что хочу, я занимаюсь любимым делом, я занимаюсь вычислениями. Формально, у тебя есть контракт. Обама в последний год президентства поднял ставку, там получалось так, что постдокам, которых нанимают, им надо было поднимать зарплату, потому что она у них была ниже этой ставки. Если ты работаешь в нерабочее время, тебе должны это компенсировать. И, конечно, подняли зарплату ровно до того федерального минимума. Ну, конечно, Трамп пришел и сказал, что надо это все отменить, но пока что еще не отменили, но видимо отменят. В принципе, есть ожидания администрации, что научный сотрудник должен работать чуть ли не 24 часа в сутки. Научный сотрудник работает больше положенного времени, не с 9 до 5. На уикендах работает, это неписаная норма. Это социальная норма — прийти в субботу, воскресенье, посидеть подольше. Плюс еще такой фактор, что формально ты можешь работать когда хочешь, формально тебя не проверяют. Фактически тебе платят зарплату за готовый результат. Тут, возвращаясь к Марксу, фактически это piece wage — сдельщина. То есть сдельщина, фактически, это форма трудовых отношений научного работника. И, в принципе, все что описывает Маркс, оно применимо, с определенной адаптацией.

Если исследователи/цы являются членами рабочего класса/пролетариата, то какие формы борьбы и солидарности среди них возможны? А также — как связать борьбу научных работников с борьбой традиционного пролетариата?

Чтобы ответить на этот вопрос, тут без теории нельзя, о том как научное производство, производство знаний, производство интеллектуального товара вписано, вплетено в динамику капиталистического производства. Как ни странно, ну это для моих буржуазных друзей, я даю две ссылки, две книжки, а также блог Майкла Робертса, это такой новый левый анализ капитализма, с кучей графиков, математикой, числами, количественный анализ, который поддерживает тезисы Маркса.  Как работает капитализм? Капитализм по Марксу это с одной стороны это вид социальных отношений, с другой — движение стоимости (см. рис).

Бондар1

 

Когда Маркс говорит о капитале, он говорит о том, как стоимость видоизменяется через разные формы — и финансовая сторона и материальная сторона это только форма. Обычно начинается с того, что приходит капиталист с какой-то суммой денег. Потом приходят люди и природа. Эти две категории, люди и природа существуют в симбиозе. Капиталисту пофигу этот симбиоз, что его интересует, так это абстракции. То есть, чтобы начать производство, капиталисту нужно купить рабочую силу и надо приобрести средства производства. Что такое средства производства по Марксу? Это минералы, а также станки и приборы и так далее. Голубые стрелочки на рисунке обозначают движение стоимостей, то есть деньги просто разбились на два таких куска, часть потратилась на средства производства, часть на рабочую силу, но в принципе эта сумма равняется изначальной сумме. Эти стрелочки на самом деле — это социальные отношения. Как люди становятся рабочими, как происходит коммодификация природы. Сколько стоят минералы, какая зарплата? На эти вопросы отвечает классовая борьба. На следующем этапе рабочая сила смешивается (соединяется) со средствами производств. В науке это может быть RD, это может быть любая сфера деятельности, которая производит прибавочную стоимость. На выходе этого производства получаются товары, но объем товара больше чем начальный объем. Вопрос — что случилось? По Марксу, разница вот здесь, то есть стоимость рабочей силы это не стоимость труда. То есть когда капиталист покупает рабочую силу, он покупает возможность человека работать. И задача капиталиста — заставить рабочего работать больше, нежели стоимость его рабочей силы. Стоимость рабочей силы это затраты (усредненные по всему обществу в конкретный момент времени) на жилье, пищу, одежду, образование, развлечения, медицину, здравоохранения и так далее, нужные для поддержания физического и психологического состояния необходимого для выполнения работы.

В сфере производства наука играет ключевую роль. Грань между фундаментальными исследованиями и прикладными очень размыта. Как Маркс показал, зачем капиталисту вкладывать в развитие технологий, — только потому что ты получаешь на некоторое время больше прибыли, чем твои конкуренты. Необходимость в научном прогрессе как раз диктуется динамикой капитализма. То есть в сфере производства автоматизация играет колоссальную роль. Безработица связана с автоматизацией. На каждом этапе производства происходит контакт с наукой, с плодами научной деятельности. И солидарность тут очень даже возможна. Приведу свой пример. Два года назад была забастовка работников Verizon, это большая телекоммуникационная компания в Америке. Была забастовка и я с друзьями пошел к бастующим рабочим. Мы пришли, сказали, что солидарны с ними и так далее. И они немножко на нас так посмотрели, а откуда вы, мы сказали, что из университета Принстона, они вообще не поняли, что мы там делаем, но после пяти минут разговора, они поняли, что мы там делаем. У некоторых из этих бастующих рабочих был плакат, на котором было написано “Мы за хорошие рабочие места”. Имеется в виду хорошие условия труда, с профсоюзом. И мы им сказали, почему мы их поддерживаем — потому что у нас такая же динамика как у вас, нас эксплуатируют, вас эксплуатируют. Вас хотят распустить, ваш отдел, чтобы уничтожить профсоюз, а у нас пока нет профсоюза. Более того, к нам в университет постоянно приходят представители частной компании, которые показывали презентацию, компания нам поставила задачу, она бы хотела чтобы наша группа помогла решить эту задачу. А задача, как они в конце презентации сказали “а представляете, вот вы поможете уволить нам тысячу рабочих, у которых зарплата 70 тысяч долларов в год”. У нас всех челюсть упала, потому что у нас зарплата 40 тысяч в год. То есть нашими руками хотят уволить людей, у которых зарплата 70 тысяч в год. То есть видите, тут использование науки как инструмента классовой борьбы, чтобы мы помогли оптимизировать рабочую силу, автоматизировать некоторые рабочие процессы. Уволить далеко не чернорабочих, потому что чернорабочие 70 тысяч в год не получают. Знаете, все коллеги, которые это услышали, у которых зарплата 40 тысяч, когда им сказали это в лицо… тут даже левым не надо быть, чтобы искра солидарности проскочила между нами. Вот пример того, как наука используется в извлечении прибавочной стоимости и как нас используют в классовой борьбе.

Следующий этап это реализация . Реализация это комплексная динамика, которая включает торговлю, маркетинг, рекламу, логистику. Как ни странно, масса инноваций в развитых капиталистических странах как раз происходит на уровне логистики и маркетинга. Конечно, можно сказать, что в производстве используются естественные науки, а в реализации больше используются социальные науки. И роль государства, координация этого процесса, координация отношений между финансовым капиталом и промышленным капиталом. Конечно, важная часть этого цикла — это инновации в научных направлениях, необходимых капиталисту. Насчет роли науки я бы еще хотел сказать следующую вещь. Когда частные компании хотят развивать что-то, они в принципе довольно четко знают, чего они хотят. Это довольно узкая, более-менее четкая задача, которая в конце концов связана с оптимизацией производства. Оптимизация производства, как мы знаем, фактически означает, что кого-то надо уволить. Государство, с другой стороны, оно более фундаментальные функции имеет в отношениях между наукой и производством. Оно создает целые индустрии, как создание поля для новых рынков. У меня есть два примера, смотрите, новость номер один — запуск Китаем гигантской программы финансирования искусственного интеллекта, так чтобы они стали лидером рынка к 2020 году. Вот видите, это прекрасная роль государства. То есть искусственный интеллект на коммерческом уровне он развит в Китае. Но Китай хочет создать новые рынки для этой технологии, создать серьезную сеть производств, производственных отношений и коммерческих отношений. То есть это невозможно делать на уровне индивидуальных капиталистов, какими большими они бы не были. Тут я, конечно, не могу не процитировать Маркса, что государство это исполнительный комитет капиталистов. А новость номер два, большой мегапроект в Китае по созданию сети квантовой криптографии, то есть запускаются спутники, создаются центры, то есть это начинает работать, ну пока что в экспериментальной фазе, но скорость развития просто потрясающая. Получается, есть два примера, когда государство инициирует массовое создание научно-производственной инфраструктуры, что открывает массу новых рынков и возможностей.  Плюс к этому еще есть более старая информация о разработке правительством Китая нового поколения микропроцессоров. И это заставило паниковать американский IT-класс настолько, что Обама даже издал специальный указ , что надо с этим бороться. Вот вам пример того, что наука используется не только для эксплуатации уже существующих производственных отношений, но и создает новые рынки, новые возможности для эксплуатации. Возле Принстона, кстати, есть музей Эдисона. Что интересно, что если пойти в этот музей, ты начинаешь понимать, в чем был гений Эдисона. Во-первых, он был умный человек, но не настолько гениальный, как его рисуют, он был умный менеджер, он понимал, что надо создавать технологию и находить рынок для нее. Например, когда шла электрификация Манхэттена, он понимал, что никто не будет строить целую инфраструктуру линий передач, станций ради того, чтобы иметь свет четыре часа в день. И параллельно с развитием лампочки он развивал целую серию бытовых приборов. То есть эта история об Эдисоне она очень современная, это то, что делают в Китае. Ты не просто делаешь науку ради науки, ты делаешь науку и параллельно создаешь целую инфраструктуру. То есть это такой симбиоз между наукой и индустрией. Поэтому говорить о разделении фундаментальной и прикладной науки это все буржуазные фантазии.

Бондар

Научный процесс при капитализме или инновационная экономика

Как ты относишься к таким проектам как Sci Hub?

Сейчас я вам опишу жизнь научного работника в рамках капиталистического круговорота изображенного на верхнем  рисунке. Руководитель группы имеет деньги, он нанимает тебя, покупает установки, в моем случае покупает компьютер. В конце года ему нужно написать отчеты. Я сажусь за компьютер и начинаю работать на этом “станке”. В конце моей работы я должен придумать какую-то новую идею, сделать какие-то новые расчеты и написать какую-то статью. В принципе, итог производства это интеллектуальная собственность в нескольких формах. Первая форма, более традиционная форма, это статья, научная публикация. Она может быть в виде статьи или книги. А вторая форма это патент. Первая форма более распространенная, если это патент, то университет ищет спонсоров, чтобы произвести реализацию, чтобы получить деньги. А если это статья, формально супер, что в конце года твой начальник пишет отчет, что вот на ваши деньги напечатали такую статью. Что происходит со статьей? Статья посылается в журнал. Журнал, конечно, это очень важно: там проводят ревьюинг процесс, находят опечатки, делают верстку. Они занимаются реализацией твоей научной статьи и в некоторых случаях рекламируют ее, индексируют в разных базах данных. В начале цикла у профессора было 300 статей, в конце этого цикла будет 301 статья. И так как у него 301 статья, он может попросить больше денег, потому что он более крутой ученый. То есть производство количества статей связано с твоим потенциалом добывания денег. Что происходит на уровне журнала? Журнал на самом деле работает, вычитывает, правит, заставляет рецензентов писать рецензии, это стоит денег. Работа проделана, людям надо оплатить работу. Кто за это работу заплатит? А это уже политический вопрос. Первый вариант, это отдать свои права, как я делаю, передать все права на статьи журналу, а журнал требует деньги от библиотек. И в зависимости от журнала, от собственника журнала разная цена. Второй вариант, это конечно, open access, когда ты платишь журналу за публикацию. Я, на самом деле, скептичен к обоим вариантам. К первому варианту потому что там такие цены накручивают, там такие прибыли, что, если не ошибаюсь у корпорации Elsever прибыль 30+ процентов . Открытый доступ тоже не совсем вариант, потому что все равно кто-то должен заплатить эти деньги за публикацию статьи. Публикация статьи может стоить примерно почти месячную зарплату научного работника. А есть третий вариант — это более в Европе распространено, на государственном уровне просто поддерживаются журналы. Это такой открытый доступ, но за счет госбюджета. Что получается в результате? Копирайт это ответ на вопрос кому деньги идут за публикации. То есть если мы имеем капитализм, то копирайт никуда не уйдет. Копирайт это часть концепции частной собственности. Поэтому я против копирайта, если возможно, но я против него с левых позиций, потому что это частная собственность, а я против частной собственности как экономической формы. Поэтому Sci Hub это интересный проект и я в каком-то смысле рад, что он существует и многие ученые на Западе должны быть рады, что он существует. Хотя я им не пользуюсь, но его существование это уже вызов системе, это уже тема для дебатов. Как так, что финансирование библиотек, поддержка литературы, подписка на журналы занимает гигантскую часть университетских расходов?  Само существования проекта, юридические разборки, которые идут возле него, как раз поднимают эту тему, вопрос ценообразования, вопрос политики собственности, стоимости научного труда. В каком-то смысле проект открытого доступа это такой буржуазный ответ на эти вопросы, но это буржуазный ответ в рамках системы. Sci Hub это такой вызов слева, я бы хотел, чтоб они выжили. А из-за всех этих копирайтов дурацких, иногда, даже если у вас есть подписка на библиотеку, она страшно неудобна.

Знаком ли ты с таким когда-то существовавшим движением ученых левых взглядов как Radical Science? Если да, то известно ли тебе нечто подобное сейчас? Нужен ли левым свой научпоп, в противовес растущему либеральному?

Я что-то недавно об этом услышал, в Европе есть, я хочу разобраться детальнее. Но я знаком с существованием левого диссидентства в науке. С другой стороны есть две книжки, которые я бы посоветовал, The Dialectial Biologist и книга Disciplined Minds. Это очень хорошая книга, он доступна в бесплатном формате. Автор — физик-теоретик, мой коллега, можно сказать, который очень критически описал идеологию высшего образования, политэкономию высшего образования. Это настолько критический взгляд на функцию экспертов и структуру высшего образования и научной среды, профессиональной научной работы. Он был редактором известного научного журнала Physics Today. Когда он написал эту книжку, его моментально уволили. Потом был большой суд, именно из-за этой книжки. И потом он символически ушел, уволился на второй день. В этой книжке описано много исторических примеров диссидентства ученых, как ученые в Америке, была попытка во время войны во Вьетнаме  политизации роли науки в военно-промышленном комплексе. Мы живем в очень, очень сложное время экономическое и в военное время, когда империализм просто процветает буйным цветом, почти формата 19 века. И так как военная индустрия очень тесно связана с наукой (я наверное почти всю свою зарплату получаю от военных), то надо развивать критическое осмысление роли науки в военно-промышленном комплексе. Есть в этом критическая необходимость, потому что как мы видим, оружие всегда улучшается, технологически становится более совершенным, а погибают от него обычные люди, рабочий класс.  

Возможна ли наука без идеологии?

Коротко: нет. Идеология, в принципе, она всегда есть. Что такое для меня идеология в науке? Почему есть такой миф насчет естественных наук? Потому что есть такая штука — научный метод, набор алгоритмов, набор рецептов, которые можно применять, чтобы изучать объект. Но какие вопросы мы ставим себе, чтобы решать научным методом? Кто диктует вопросы? Вот суть идеологии — как раз диктовка вопроса. Почему, например, нужно финансировать химические пестициды? Почему не финансируется альтернативные методы пестицидов, такие как биологический контроль. То есть какая научная тема является актуальной — вот это и есть идеология. И с этого надо начинать. То есть кто сказал, что эта тема интересна? Я бы даже сказал точнее: кому эта тема интересна, кому, в конце концов, результаты будут нужны? Тут без идеологии никак. И тут неважно, для кого ты будешь делать науку.

Но может тут такое маленькое уточнение про то что вот есть внешняя сторона, а есть внутренняя сторона того как сами общественные отношения отражаются в научных исследованиях. Понятно, что современность обусловливает вопросы, которые ты задаешь, но еще вопрос, насколько исследование объективно, а не находится под воздействием каких-то идеологических установок. Вот например из естественных наук это касается биологии, потому что там иногда проявляются патриархатные установки или экономика, когда корпорации могут заказывать исследование и это исследование скорее всего будет подстроено под этот заказ.   

Сейчас предпринимается попытка создать профсоюзы в частных университетах США и одна из больших ее причин — это создать ответ сексизму в научной среде. Ну, конечно, западный и восточный сексизм не сравнимы, но тем не менее, он существует до сих пор, системный сексизм. В постсоветской среде он намного хуже, но это не комплимент Западу, комплимент им, что они с этим борются. Ну а то что вы сказали, это существует. Я могу привести примеры, как я с этим борюсь — я преподаю иногда, веду один курс в году и я обязательно нахожу возможность вспомнить о таком великом физике-теоретике Эмми Нётер. Все знают Эйнштейна, Ньютона, но она сделала потрясающие вещи. Например, когда я учился на теоретической физике в Украине в Ужгороде, курс теоретической физики начинался с нее, с теоремы Нётер. Все другие теории это частные случаи ее теорем. То есть, если хотите, теория относительности Эйнштейна это частный случай теорем Нётер. И у этой женщины была ужасная жизнь. При всем ее суперфундаментальном вкладе в теоретическую физику и математику, она с трудом могла найти себе работу в университете. Известна история, когда Гильберт, знаменитый немецкий математик, хотел ее взять профессором в Гетинберг и все профессора были против, потому что она женщина. Известна фраза что мы тут не бордель, мы университет. На самом деле даже сейчас существует эта идеология, когда вклад женщины в научные дисциплины приуменьшается. Есть положительные сдвиги, на эту тему сейчас пишут книжки популярные. И это правда, что вся эта внутренняя динамика отрицательно влияет на научно-технический прогресс. Прогресс науки это какие-то неординарные идеи, а неординарные идеи может произвести только человек, который, грубо говоря, может по-другому посмотреть на ситуацию. И часто это связано с каким-то личным опытом. Поэтому, как показывает практика, наука развивается, когда ее делает не гомогенная этнически группа, наоборот — чем более гетерогенная группа, тем реальней прогресс. И кстати, есть еще расизм в науке, когда приуменьшается вклад в западную науку незападных цивилизаций.

Сейчас в Украине и России большой кредит доверия дается так называемым экспертам, их приглашают на телевидение, и просят их комментировать текущие события. Часто эти люди имеют научную степень. Как в такой ситуации провести грань между наукой и идеологическим обслуживанием интересов элиты?

Есть эксперты, есть знания. Знания, в принципе имеют все. Но только определенные люди имеют роль эксперта. Эксперт это социальная роль и ее определение связано со структурой элит. И опять же книжка Джеффа Шмидта это ссылка номер один на эту тему. Эксперт это определенная научная степень. Но как получить эту степень? Надо не только сделать работу, надо сделать правильно эту работу, надо иметь хорошие отношения с учеными, с комиссией и так далее. То есть система высшего образования и академическая система в целом на самом деле работает как социальный фильтр, в том числе по производству экспертов. То есть ты становишься экспертом, если тебя система пропустила. Соответственно, большинство экспертов — это рот и мозги элит. Я, честного говоря удивлен, что в Украине и России к ним есть доверие. На Западе Брексит и выбор Трампа это реакция против элит, против экспертов. У меня на эту тему есть масса примеров в Америке как все эксперты говорят “жизнь хороша, жизнь хороша”, а на самом деле она не совсем хороша. Брексит и выбор Трампа это на самом деле такой бунт против экспертов. Этому не надо удивляться, эксперты это не только знающие люди, но они имеют определенную социальную функцию. Как только ты понимаешь эту социальную функцию, ты понимаешь почему простого обывателя она начинает сильно раздражать. Это вопрос, по сути, к научной среде, ведь это по сути коррупция научной среды. Как так, что научная среда создает фильтр, который служит элитам во всех странах. Фактически это коррупция и эту тему надо серьезно поднимать, почему существует разрыв между экспертами, учеными и рабочим классом. Это самый ключевой вопрос, он, в принципе, объединяет все другие вопросы. Ну и как мы знаем, эти эксперты не всегда говорят правду, не совсем сознательно и не совсем правду. И в физике тоже: например, недавно, Атомик Энерджи Комишн Чейрмен в Индии (Srikumar Banerjee) недавно сказал, что вероятность неполадки на атомной станции “единица к бесконечности”. Хотя за нашу жизнь уже пять было. Когда эксперт делает такие заявления, он конечно говорит не как ученый, а как апологет элит. В целом очень тяжело провести грань между наукой и апологетикой в утверждениях публичных экспертов. Но это не означает, что не может существовать институт экспертов который работает в интересах общественности. Но это заведомо политизированный проект, который не может существовать сам по себе, а должен быть частью как минимум “гражданского общества”, или, если более эффективно, то часть рабочего движения. 

Как ты относишься к популярной сейчас идее, что ученый должен уметь рассказывать истории о своей работе — то, что называют сторителлингом?

Здесь надо различать два, на первый взгляд, почти неразличимых, но при детальном анализе качественно разных понятия. Первое — популяризация результатов научных исследований, второе — сторителлинг (от английского рассказывать истории).

В основном фундаментальные исследования финансируется налогоплательщиками. поэтому, я считаю,  что это наш долг объяснить доступном языком на что мы ученые тратим деньги. Более того, используя популярный язык, результаты исследования можно эффективно объяснить коллегам с других специализаций, что в свою очередь может привести к неожиданном синтезу идей.  Это очень важный профессиональный аспект популяризации науки. В целом, я очень положительно отношусь к популяризации, как эффективному инструменту внутри научного и публичной коммуникации последних достижений.

Сторителлинг это результат диалектического синтеза популяризации (как определено выше) с неолиберальной идеологией. В современном контексте, результат научного исследования не считается общедоступным благом (даже если оно финансируется исключительно государством!), а товаром который имеет меновую стоимость, иными словами, объектом интеллектуальной собственности. При таком подходе, сторителлинг это компания по связи с общественностью для маркетинга и привлечения частных  или госинвестиций. Сторителлинг это всего лишь “выхлопные газы” широкомасштабной коммерциализации высшего образования, которое происходит при неолиберализме. Поэтому, я против сторителлинга так как считаю что результаты исследования профинансированного общественностью должны быть общественным благом, а не “прихватизированным” имуществом.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

4 + 3 =