Ультраправые, гражданское общество и демократия в Украине: реплика к дискуссии

ф_1420189709

Тарас Билоус

В стране, где праворадикальная организация может устроить на день рождения Гитлера погром ромов и остаться безнаказанной, вопрос о влиянии ультраправых на политику не может не быть актуальным. Действительно, за последние месяцы рост ультраправого насилия привел к некоторому перелому в публичном обсуждении этой проблемы. До того, что вопрос, являются ли праворадикалы угрозой украинской демократии, обсуждают на общенациональных телеканалах с участием самых ультраправых. А сравнение с Германией начала 1930-х годов уже возможно в главных либеральных СМИ Украины.

На этом фоне интересным было внезапное возобновление дискуссий на два связанные темы с 2014 года — участие ультраправых в Майдане и является ли путинский режим фашистским. Несколько лет назад во время развертывания «информационной войны» обе стороны активно «перевыполняли закон Годвина»: российская пропаганда, преувеличивая роль праворадикалов на Майдане, называла постмайданную власть «фашистской хунтой», а украинские и часть западных СМИ в ответ постоянно сравнивали Путина с Гитлером. Научную дискуссию по этим вопросам широкая общественность в значительной мере не заметила. Есть ли смысл снова возвращаться к этим вопросам? Майдан является одним из важнейших событий в истории постсоветской Украины, эволюции ее политического режима и общества. К нему постоянно обращаются различные политические группы, чтобы легитимизировать свои действия. Поэтому, наверное, стоит попробовать.

«Маргиналы» на Майдане

16 апреля сайт VoxUkraine опубликовал статью социолога Владимира Ищенко, в которой он обосновывает, что ультраправые оказали значительное влияние на события Майдана. Через несколько недель на сайте «Заборона» появился ответ Вячеслава Лихачева, по мнению которого ультраправые были маргинальной силой на Майдане. Интересно, что эта дискуссия почти совпала с публикацией ряда статей о том, почему путинский режим не является фашистским, украинским журналом «Критика» и российским сайтом «Гефтер» [1]. В поисках ответа на вопрос, почему постсоветская Россия не повторила судьбу Веймарской Германии, Андреас Умланд и Штефен Кайлиц анализируют успехи и неудачи российских ультраправых в контексте общей эволюции постсоветского политического режима. Возможно, стоит попробовать аналогично рассмотреть и эволюцию украинских ультраправых?

Главным аргументом в пользу тезиса о маргинальности украинских ультраправых [2] является их электоральная слабость. Не исключено, что успех ВО «Свобода» на выборах 2012 года так и останется той чертой, которую ни «Свобода», ни другие праворадикальные партии и блоки так и не смогут преодолеть или даже повторить. Контраргументами в дискуссии обычно является то, что ультраправые во всех странах влияют на политику не только (а часто и не столько) электоральным путем, но и внепарламентскими способами. В украинском же случае важны и проникновения ультраправых в правоохранительные органы и спецслужбы, существование добровольческих батальонов, героическое амплуа праворадикалов, добытое ими во время Майдана и войны, а также смещение общественного консенсуса «вправо». В то же время, в дискуссии о статье Владимира Ищенко высказывалось мнение, что этот материал не столько о силе ультраправых, сколько о слабости всех других политических направлений. По моему мнению, в значительной степени это действительно так, и именно неучет того, что политическая сила имеет не только абсолютное, но и относительное измерение, является одним из главных недостатков дискуссий на эту тему. Именно на этом аргументе я бы хотел сосредоточиться в статье.

Но сначала стоит остановиться на предыдущей дискуссии и ее участниках. Вячеслав Лихачев — один из трех главных исследователей украинских ультраправых (вместе с Андреасом Умландом и Антоном Шеховцовым). Они публиковались на эту тему еще до прохождения ВО «Свобода» в парламент. Лихачев был одним из подписантов открытого письма к западной общественности, с призывом поддержать Майдан и не подчеркивать участия ультраправых в нем. Во время и после Майдана он преимущественно противостоял российской пропаганде, систематически преувеличивающей влияние ультраправых в Украине. Владимир Ищенко не присоединился к подписантам письма и во время Майдана призывал его участников отмежеваться от ультраправых, считая, что это необходимо для того, чтобы Майдан имел положительные результаты. После Майдана он критиковал оба господствующих нарратива о Майдане — риторику российской пропаганды о «фашистском перевороте» и либеральную апологетику «общенародной демократической революции», благодаря которой «родилась новая гражданская нация».

Владимир Ищенко в своем анализе опирается прежде всего на данные мониторинга протестов (Ukrainian Protest and Coercion Data, UPCD), которым он руководил с 2009 по 2016 год. Согласно им, самым активным коллективным участником протестов Майдана была партия «Свобода», а самым активным коллективным участником насильственных событий Майдана — “Правый сектор”. Утверждение, что ультраправые были маргинальной силой на Майдане, он называет либеральной версией дениалистского нарратива о событиях 2013-2014 годов, отрицанием очевидного. Вячеслав Лихачев, который настаивает именно на маргинальности праворадикалов, в ответ утверждает, что «хотя своим оформлением и стилем статья напоминает научную… при ближайшем рассмотрении это впечатление оказывается ложным». Учитывая такой характер дискуссии, важно внимательно рассмотреть аргументы сторон.

Методологию проекта UPCD Лихачев описывает как «подсчет упоминаний в СМИ политических групп и общественных организаций в контексте тех или иных акций, включая протесты на Майдане». Он считает ее «как минимум не достаточной для того, чтобы оценить реальное место конкретных организаций в общественной активности», и указывает на сознательное искажение информационного поля тогдашней властью и приводит пример России, где весной 2014 года «Правый сектор» был второй по количеству упоминаний политической силой после «Единой России», но «вряд ли из этого факта можно сделать вывод, что «Правый сектор» был на тот момент второй по влиятельности политической партией в России». При этом Лихачев игнорирует замечание в статье Ищенко о контроле за политической предвзятостью медиа, благодаря которому «например, враждебные к Майдану крымские СМИ не привели к увеличению количества упоминаний об участии «украинских фашистов» в событиях в западных областях и Киеве». Он пропускает и признание ограниченности мониторинга протестов со стороны Ищенко и указание на дополнение его более сотней глубинных интервью с участниками события в разных регионах. Но главная проблема в описании самой методологии — его можно понимать по-разному. Важно понимать, что по методологии protest event analysis, если, например, в десяти СМИ вспомнили об участии в каком-то протесте «Правого сектора» и только в одном — что в нем участвовал также «ДемАльянс», то в базе данных это будет одно протестное событие с двумя коллективными участниками. Аналогично, если бы в одной новости двадцать раз вспомнили об участии в протесте «Правого сектора», и только где-то в конце — что в нем также участвовал «ДемАльянс». Частота упоминаний никак не влияет — важно количество протестных событий, об участии в которых той или иной группы есть сообщение [3]. Поэтому сравнение с «Правым сектором» в России нерелевантное. И сам Лихачев должен это прекрасно понимать, ведь достаточно давно знаком с этим проектом. Очень жаль, что он использует такой манипулятивный аргумент.

Данные проекта UPCD, конечно же, далеко не идеальны, как и любые другие (например, результаты опросов, которыми постоянно пользуются). Но лучших систематических данных об украинских протестах мы не имеем. Если за годы мониторинга протестов правые неизменно были их самыми активными коллективными участниками — до Майдана, во время, и после, то это все-таки о чем-то свидетельствует [4]. Ведь за это время неоднократно менялись редакции, владельцы и репортеры новостных сайтов, и просто чьим-то влиянием на СМИ этого не объяснишь.

Другим важным аргументом Ищенко, который Лихачев отвергает как сомнительный, является ключевая роль для победы Майдана захвата зданий ОГА в западных областях. Я не буду здесь вступать в дискуссию, лишь отмечу, что это мнение не только Ищенко. Наверное, первым среди исследователей о важности этого фактора написал Сергей Куделя еще в январе 2014 года, после первой волны захватов. Расхождение по этому вопросу демонстрирует важное отличие в подходах авторов. Тогда как Ищенко является одним из тех, кто отмечает важность региональных майданов, Лихачев всегда сосредотачивается на Киеве. Это характерно и для его главной статьи об участии ультраправых в Майдане, написанной «по горячим следам» весной 2014 года. В ней он добросовестно зафиксировал активность ультраправых на киевском Майдане, игнорируя события в регионах. И лично меня в этой статье удивляет разрыв между его описанием событий и выводами о том, что никакой существенной роли в протестах ультраправые не сыграли (Лихачев 2014: 115).

Главным аргументом (и довольно распространенным) в пользу этого тезиса в статье является то, что члены ультраправых организаций составляли незначительное меньшинство среди участников Майдана. Но организованная и целенаправленная группа из 20 человек с определенным опытом гораздо больше влияет на ход протеста, чем 200 отдельных индивидов, которые просто пришли постоять, помочь с обустройством пространства, или даже покидать брусчаткой в Беркут. В случае же, когда эта группа сознательно идет на эскалацию насилия, она влияет еще больше. Поэтому ультраправых надо сравнивать прежде всего с другими организованными группами на Майдане, а не с атомизированной массой протестующих, что не отменяет важности вклада простых участников.

Здесь есть очень важный момент — влияние отдельных групп было разным на разных этапах Майдана. Очевидно, наименьшим влияние ультраправых было в начале, до силового разгона 30 ноября 2013. На этом этапе принадлежность главной их силы, ВО «Свобода», к «системной оппозиции» была даже препятствием для её участия в протесте, который в главных городах пытались сохранить общественным и беспартийным. Самым ярким проявлением этого стал конфликт с Михальчишиным на львовском Евромайдане [5].

poshyvak_vs_myhalchushin_big (1)

Юрий Михальчишин и Борис Пошивак

«Правый сектор» тогда только формировался, и о нем еще никто не слышал. Но даже в этой ситуации ультраправые на киевском Евромайдане могли цензурировать плакаты участников и выгонять активистов, которые им не нравились. Под молчаливое согласие остальных протестующих. Лихачев об этом вспоминает, но не дает объяснения, как «маргиналы» могли это делать. Так же и с тем фактом, что на более позднем этапе они смогли не допустить формирования отдельной анархистской сотни в Самообороне Майдана и разогнали ее.

Действительно ли о «незначительности» роли ультраправых свидетельствует то, что при создании Самообороны она «в чем-то копировала уже хорошо зарекомендовавшие себя самодельные методы защитной амуниции, апробированные «Правым сектором»», что радикализация Майдана выдвигала «на передний план борьбы более подготовленных к физическому противостоянию людей – например, футбольных хулиганов, или участников ультранационалистических парамилитарных формирований» и что Правый сектор «был на Грушевского самой организованной группой» (Лихачев 2014: 104, 106, 108)? Впрочем, и с переходом Майдана на насильственную фазу 19 января не все однозначно. Лихачев указывает на то, что «Правый сектор» только постфактум взял на себя ответственность за события на Грушевского и «вовсе не национал-радикалы начали столкновение – оно произошло по инициативе активистов Автомайдана, простых решительно настроенных протестующих и одной из сотен Самообороны, выдвинувшейся с формальной задачей защиты людей» (Лихачев 2014: 106). Но поход на Грушевского тогда совсем не обязательно должен был привести к столкновению. Как минимум часть Самообороны, которая пошла туда, хотела не допустить произошедшего. А вот кем были те «неизвестные патриоты», что первыми начали бросать пиротехнику и драться с полицией — вопрос открытый [6].

maidan_zitknennya_big

Отдельной темой является роль ультраправых в событиях 18-20 февраля в Киеве. В своем ответе Лихачев приводит хорошо известный факт, что группа «С14» скрылась во время расстрелов на Институтской в канадском посольстве. Наверное можно согласиться с тем, что многие активисты «Свободы» не выступали в те дни единственным субъектом, а верхушка их партии фактически самоустранилась (что, возможно, было одной из причин высокой смертности среди рядовых «свободовцев»). Но на чем основывается оценка роли «Правого сектора» как незначительной? Доказательств того, что его члены «действовали на индивидуальном уровне, потерявшись в общей массе протестующих, оборонявших Майдан», он не приводит. Фактически, единственный аргумент — отсутствие у них погибших. Но стоит ли ожидать высокой смертности от относительно небольшой мобильной группы, целенаправленно готовившейся к эскалации насилия? Простые участники, идущие с деревянными щитами под пули, создавали поразительную картину для СМИ. Но на ход противостояния в Киеве больше влияли те, кто был готов сопротивляться организовано и с оружием в руках, в частности огнестрельным [7]. Конечно, среди таких тогда были очень разные люди.

Влияние ультраправых на события было рассмотрено выше без оценки, положительным или отрицательным оно было. Считая его значительным, можно их считать «авангардом национально-демократической революции», например, как это делает ветеран рабочего движения Олег Дубровский [8]. Можно считать это признаком «фашистского путча». А можно оценивать и иначе. К этому мы еще вернемся ниже, а пока рассмотрим другой вопрос.

Гражданское общество и политический режим

Вернемся к аргументу о низких электоральных успехах украинских ультраправых. Ищенко в качестве контраргумента использовал сравнение с успехами либеральных партий: «Как ни странно, подобный аргумент почему-то никогда не применялся как свидетельство «нерелевантности» украинского либерализма, учитывая крайне незначительную поддержку Демократического альянса или «Силы людей» — вероятно, единых более или менее известных партий, искренне исповедующих вариации либеральной идеологии». Вячеслав Лихачев, похоже, считает это манипуляцией. По его мнению, в этой дискуссии не может быть контраргументом то, что «у партий, которые мы (на свой вкус) обозначим как либеральные, тоже низкий результат».

Но нет, не «на свой вкус». Сам Лихачев в своей статье об участии ультраправых на Майдане цитировал политолога Александра Кынева, что «партийная система Украины

– это в большей степени система «лоббистских партий» финансово-промышленных групп и региональных кланов… чем система «идеологических» партий» (Лихачев 2014: 77). В конце концов, тезис о том, что «у нас партий нет», уже практически стал общепринятым. Но почему-то часто забывают, что так было не всегда. Первое десятилетие независимости Украины в электоральной политике доминировали идеологические партии — правоцентристские (прежде всего «Народный рух Украины») и «старые левые» (КПУ и СПУ) [9]. Лихачев отказывается в своем ответе обсуждать тему украинского либерализма как такую, что «не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу», но потом он пишет про «гражданское общество, окрепшее за последние годы», что лишний раз свидетельствует о том, что все-таки имеет.

Во-первых, ультраправые — это тоже гражданское общество, и за последние годы этот сегмент гражданского общества очень окреп. Достаточно вспомнить, что та же «С14» создала одну из самых успешных образовательных инициатив за последние годы (и выигрывает немалые гранты через нее) — «Освітню асамблею». А еще они проводят арт-терапию для престарелых и многое другое (например, устраивают сафари на людей). Но говоря о «гражданском обществе», Лихачев, очевидно, имел в виду только либеральный сегмент. Во-вторых, хотя в течение последних десятилетий у нас господствующим стал подход, что гражданское общество — это только неполитические общественные организации, которые должны «контролировать власть», такой взгляд не единственный. Если определять гражданское общество как совокупность добровольных ассоциаций, целью которых является не получение прибыли, то идеологические политические партии также является его частью, пусть и специфической. В то же время олигархические электоральные проекты вряд ли можно сюда отнести именно потому, что главной их целью является использование политики для бизнеса. В-третьих, хотя у нас уже более четверти века звучит риторика о том, что мы «строим гражданское общество» [10] и оно у нас постоянно «крепнет», самым сильным оно было в начале 1990-х годов, когда его только начинали «строить».

Масштабный общественный подъем 1989-1991 годов втянул в общественную и политическую деятельность огромные массы людей. С тогдашним размахом экологического, рабочего и других движений уже ничто не могло сравниться в постсоветской Украине. Потому что потом наступил шок 1990-х, обнищание населения, коммерциализация общественной сферы и разочарование. В течение следующих десятилетий периодические политические потрясения давали на время толчок к развитию, но общей тенденцией была скорее атомизация общества и рост общественного недоверия. Каждое новое поколение все меньше интересовалось политикой, ходило на выборы и участвовало в общественной жизни. В этих условиях создание новых организаций, а тем более таких, которые существовали бы на средства членских взносов, а не внешнего финансирования, становилось чрезвычайно сложной задачей. Привычной картиной стала хроническая неспособность низовых инициатив выйти за пределы 20-30 активистов. Кстати, организацию «Донецкая республика», вокруг которой в Украине возник целый миф, также следует отнести к этому типу.

Система идеологических партий, упомянутая выше, была образована именно в начальный период, и в значительной степени из бывших членов КПСС — это касается не только СПУ и КПУ, но и НРУ и других. Но в течение следующих десятилетий экономические и социальные трансформации привели к ее постепенной деградации. Благодаря приватизации и криминалу появился социальный класс, способный конвертировать свою экономическую власть в политическую. Партии попадали в зависимость от внешнего финансирования, и это разрушало их. Параллельно развивались политические структуры другого — патрон-клиентарного типа [11], которые все больше пронизывали политическую систему. Развитие партийной системы в течение этих десятилетий в значительной степени можно рассматривать как борьбу двух принципов ведения политики — неопатримониального и идеологического. Она проходила и внутри самих партий и преимущественно заканчивалась их распадом. Политическая система все больше подчинялась патрон-клиентарным сетям олигархов, для которых «основной задачей и содержанием политической борьбы является захват и раздел государства для установления контроля над источниками ренты» (Фісун 2016: 10) [12]. Те, кто отказывался этому подчиняться, выносились на периферию политического поля. Этому способствовала и нехватка внутрипартийной демократии в партиях, что облегчало коррумпирования верхушки [13].

Во время Оранжевой революции с обеих сторон были структуры двух типов. Януковича, кроме олигархов, поддержала КПУ, хотя это и вызвало бунт части комсомола. В «оранжевом» лагере были национал-демократы, присоединилась СПУ, но был и электоральный проект Тимошенко. Карьера Виктора Ющенко и формирование его команды также проходили по неопатримониальной логике, и поэтому после его победы «связь между бизнесом и политикой оказалась еще сильнее, чем во времена Кучмы» (Смаглій 2006: 156), его политика нанесла окончательный удар по национал-демократическим партиям. Таким образом Украина стала очередным примером того, что политические системы неопатримониального типа «являются не переходными или промежуточными образованиями, а наоборот, конечным результатом трансформационного процесса» (Фисун 2010: 162).

Как это касается ультраправых, которые в течение первых двух десятилетий независимости Украины оставались маргинальной политической силой? За последние два десятилетия ультраправые оказались едва ли не единственными, кто вопреки доминирующим тенденциям, описанным выше, смогли построить массовую идеологическую партию, привлечь к ней молодежь и достичь серьезных электоральных успехов. Конечно, на основе старой, маргинальной и de facto региональной СНПУ. Но все попытки создать новую правоцентристскую политическую силу проваливались (последним был «ДемАльянс», теперь можно наблюдать, что будет с «Силой людей»). О неудачных попытках «новых левых» здесь и вспоминать не хочется. Между тем «Свобода» перехватила часть электората и актива старых национал-демократических объединений, в частности на этом и выехала в 2012 году [14].

Если вспомнить украинский парламент во время Майдана, то единственными идеологическими партиями там были «Свобода» и КПУ [15]. Обе, конечно, уже были зависимы от внешнего финансирования и привлечены к коррупционным схемам. КПУ давно и небезосновательно называли политической проституткой, а в кадровой политике «Свободы» все сильнее становилась патрон-клиентарная логика, что разрушало партию изнутри так же, как раньше национал-демократические. Более того, финансирование центральной сцены Майдана Кривецким, что Ищенко в своей статье использует в подтверждение тезиса о влиятельности праворадикалов, скорее надо отнести к олигархической «составляющей» Майдана, а не ультраправой. Но то, что эти партии все еще оставались идеологическими означало сохранение в их ресурсе массы идейных рядовых активистов, возможность антикоррупционных бунтов в местных ячейках КПУ и тому подобное. Это повышает автономию таких структур в отношениях с внешними спонсорами и одновременно ограничивает действия партийной верхушки, ведь она должна сохранять приверженность не только электората (который мало на что может повлиять), но и партийного актива. Если в «олигархических» электоральных проектах деньги тратятся на оплату работы «знаменосцев» и агитаторов, то в идеологических — на развитие общенациональной структуры, индоктринацию неофитов, и продвижение своей повестки. Выбытие КПУ с политической арены после Майдана и поражение «Свободы» на выборах 2014 года означало, что в Верховной Раде впервые не стало фракций идеологических партий (только отдельные депутаты). Ни первую, ни вторую нечего жалеть, но отсутствие в парламенте новых партий такого типа означало, что победа Майдана, который выступал против олигархов, привела к торжеству олигархической системы. «Демократизация» партийной системы ограничилась кооптацией отдельных представителей гражданского общества в олигархические электоральные проекты.

Итак, хотя Лихачев просто отвергает аргумент о либеральных партиях как нерелевантный, по моему мнению, он таковым вовсе не является. Другое дело, что против него также есть контраргументы, на которые нужно найти ответ. Самый очевидный из них: одной из главных проблем небольших либеральных партий, препятствующей электоральным успехам, является их малоизвестность. В условиях, когда абсолютное большинство граждан получает информацию из телеканалов, контролируемых олигархами, пробиться в информационное поле и стать узнаваемыми — это одна из самых сложных задач [16]. Но как раз с узнаваемостью у «Свободы» в 2014 году проблем не было! [17]

Здесь я могу согласиться с оценкой причин электорального поражения «Свободы» после Майдана, которую Андреас Умланд и Антон Шеховцов озвучивали еще до президентских выборов 2014 года. Ее победа в 2012 году в значительной степени была обеспечена поддержкой прозападного правоцентристского электората, который рассматривал праворадикалов как надежных оппонентов режима Януковича. После его свержения «Свобода» стала ненужной для них, тем более, что за полгода пребывания у власти и несколько лет в органах местного самоуправления она достаточно проявила свою коррумпированность. Но такое объяснение, по моему мнению, недостаточно.

Усиление националистической риторики и кооптация таких фигур, как Игорь Мосийчук или Семен Семенченко в олигархические электоральные проекты в значительной степени удовлетворяла тот запрос на национализм и милитаризм, который был. А соответственно, и потребность в праворадикальных партиях снижалась. Аналогично и с поражением «ДемАльянса»: его электорат перехватила «Самопомощь». Даже на местных выборах в Киеве 2014 многие, кто знал о «ДемАльянсе», проголосовали за очередной олигархический проект с хорошей агитацией и привлекательным лицом «европейского» львовского мэра, вместо того, чтобы дать шанс низовой партии.

Поражение правых на постмайдановских выборах, конечно же, было ударом по ним. Более того, по некоторым критериям украинские ультраправые слабее своих коллег в некоторых соседних странах. Они до сих пор не способны на ту массовую мобилизацию, которую проводят польские правые на Марш независимости. И даже всплеск ультраправого насилия за последние полгода не может сравниться с тем неонацистской террором, который происходил в России в конце 2000-х годов. Но есть одно но. В Польше одновременно с неонацистскими маршами происходят антифашистские контрмитинги. А сколько людей выходило на акции против «Национальных дружин» или погромов ромов? В России в те годы дошло до целой уличной войны между «фа» и «антифа», пока ее не прекратило государство. У нас же сейчас такое невозможно, потому что почти некому ее вести в условиях доминирования ультраправых на улице [18]. К тому же украинское государство как бюрократический и репрессивный аппарат значительно слабее, а нынешняя власть значительно охотнее идет на сотрудничество с ультраправыми и менее уверенно себя чувствует, чем ее коллеги.

antifa_poland

Антифашистский марш в Варшаве

В 2011-2012 годах прогрессивные студенческие протесты в Украине по своим результатам были самыми успешными в Европе, несмотря на их относительную малочисленность, именно благодаря слабости тогдашнего режима [19]. Похожим образом украинские ультраправые часто могут сильнее влиять на принятие решений в Украине и имеют больше свободы действий, чем их коллеги в Польше, Венгрии или России. В частности, они могут ограничивать свободу на мирные собрания своих оппонентов. Пока их действия не противоречат слишком интересам нынешней власти. Этому способствует то, что по одному из критериев — силовому — украинские правые могут быть сильнейшими в Европе. Где еще члены ультраправой парамилитарной организации могут прийти на заседание горсовета в балаклавах и заставить принять определенное решение, как это было в Черкассах? Где еще они имеют на руках столько оружия, как в Украине?

Вячеслав Лихачев как доказательство того, что «гражданское общество крепнет», привел пример КиевПрайда, который с каждым годом становится все более массовым. Но если взглянуть серьезно, то придется признать, что самый сильный сегмент украинского гражданского общества по способности на массовую мобилизацию — ультраправые [20]. Это не отменяет преимуществ либерального сегмента по другим критериям, в частности наличием своих медиа, интеллектуального потенциала, международных связей и т. д. И конечно, либеральные общественные организации внесли свой вклад в победу Майдана, достаточно вспомнить инициативу «ЕвромайданSOS». Но учитывая все это, для меня адекватней выглядит тезис не о «маргинальности» ультраправых, а о том, что либералы и правые являются двумя главными крыльями украинского гражданского общества и были столпами мобилизации Майдана вместе с олигархическими оппозиционными партиями (Ishchenko 2018). В то же время если для либералов главные источники финансирования — западные гранты (что затрудняет для них создание партии) и главный рычаг влияния на украинскую власть для них — через Запад, то ультраправые привлекают олигархические финансовые источники (которые постепенно коррупционирует). Несмотря на это, им удается оставаться автономной политической силой, и даже участвуя в рейдерском перераспределении имущества, они способны выдвигать свои требования, менять позицию и использовать это имущество для своих целей. Главный рычаг влияния для них — улица.

В конце концов, есть банальный способ оценить, как изменилось соотношение сил после Майдана — представить на мгновение невозможное, что на президентских выборах в ближайшее время побеждает кандидат от «Оппозиционного блока». И против него начинаются массовые протесты. Насколько «маргинальными» в них были бы ультраправые, даже несмотря на то, что количество «их» народных депутатов уменьшилась?

В итоге следует сказать, что по моему мнению, в своей борьбе с российской пропагандой Вячеслав Лихачев систематически занижал влияние тех политических сил, которые сейчас маркирует как «экстремистские» и говорит об их угрозе для украинской демократии. Причем критикуя других за недостаточность их методологии, он не слишком пускается в объяснения, какой же методологией пользуется он в своих экспертных оценках. Здесь стоит перейти к последнему его аргументу.

Борьба за символическое наследие и критический подход

«Эксплуатация символического наследия Майдана – важный ресурс. Не думаю, что разумно отдавать его ультраправым, тем более что это очевидным образом противоречит «академической правде»», — наверное, стоит поблагодарить Лихачева за озвучивание этого тезиса. Ведь раньше это можно было прочитать только между строк (тогда как другой «аргумент» — «это похоже на российскую пропаганду», у нас постоянно повторяют). За последние годы к сакрализации Майдана приложились и действующая власть, и либералы, и ультраправые, и другие политические силы, и обычные люди. Каждый пытается наделить «ценности Майдана» своим содержанием. Но, пожалуй, единственное, на чем сходились все участники Майдана, — это необходимость свержения Януковича. Каждый продвигает свой образ этого события для легитимизации себя и своих политических целей. Ультраправые доказывают важность своей роли там, чтобы увеличить влияние и моральный авторитет. Логичной реакцией либеральной общественности на это и является преуменьшение их роли. Может, стоит изменить подход?

Чего очень не хватает в дискуссиях и «припоминании» Майдана последних лет, так это критической рефлексии его участников. Кажется, даже после Оранжевой революции этого было больше. Правда, тогда главный вывод сделали довольно простой: надо было не доверять Ющенко, а давить на власть и после победы. Разочарование в последствиях предыдущей революции, рост недоверия ко всей политической системе и некоторые глобальные тенденции привели к тому, что этот Майдан происходил иначе. После его победы аннексия Крыма и начало войны на Донбассе позволили переложить всю ответственность за неудачи и негативные тенденции на «старшего брата». Но далеко не все можно объяснить действиями Кремля, и Россия тоже не смогла бы многое сделать, если бы здесь не было соответствующих условий. Именно поэтому еще важнее подвергнуть его критическому анализу, а не бороться за символическое наследство, пытаться его «присвоить» или участвовать в его сакрализации. Ниже будет скромная попытка такого анализа.

Либеральный нарратив о Майдане отмечает самоорганизованность, вклад «простых людей». Основная масса участников не доверяла «тройке» лидеров, и это оценивалось многими участниками как позитивный сдвиг. Им действительно нечего доверять, но высокий уровень недоверия делает невозможной нормальную координацию массового протеста. Недоверие к официальной оппозиции создавало потребность в других координационных структурах. Но самоорганизация участников Майдана в течение декабря сводилась к обустройству места протеста, а не достижение победы. Инициативы, которые возникали тогда, преимущественно были сосредоточены на помощи участникам массового протеста (например медицинской, или правовой) или обороне уже захваченного пространства. В то же время слишком много протестующих оставались атомизированными и действовали стихийно, не стремясь к созданию объединений. Таким образом, они автоматически соглашались на координацию и представительство их интересов официальной оппозицией, которой они не доверяли. Новых устойчивых структур, ориентированных на активные наступательные действия, возникло мало, и они оставались преимущественно локальными (ярким исключением, конечно же, был Автомайдан). А это критически важно для победы, особенно если вы хотите достичь результатов без насилия.

Основные дискуссии о тактике борьбы во время Майдана и после него сводились к дихотомии «махание фонариками» или «коктейли Молотова». Значительная часть участников тогда резонно сделала вывод, что танцами и фонариками победы добиться не удастся. Но кроме стояния и коктейлей, был еще вариант активных (в частности конфронтационных) действий без применения насилия. Например, блокировка зданий. Здесь опять возникает необходимость координации. Сказать, что в этот период Майдана такого вообще не было, нельзя. Были попытки блокирования административных зданий, университетов. Однако они были достаточно слабыми и слишком быстро исчерпались. Постепенно, параллельно со спадом активности и энтузиазма масс, протестующие искали новых способов координации и борьбы. Можно вспомнить съезд региональных евромайданов в Харькове, активизацию Автомайдана. Но переход к насильственной фазе 19 января похоронил один из возможных вариантов развития событий.

В последние годы перед Майданом в общественных кругах все громче из крайне правого фланга политического спектра звучала мысль, что наши проблемы из-за того, что независимость нам досталась даром, без крови. А значит, чтобы исправить ситуацию, нужны радикальные действия, должна пролиться кровь. В течение Майдана именно активисты таких взглядов последовательно пытались радикализировать протест. Уже во время первой массовой демонстрации, 24 ноября 2013, свободовцы устроили схватку под Кабмином. Затем был штурм Администрации Президента 1 декабря, и постепенно инициатива в этом деле переходила к «Правому сектору». Радикализация, как уже упоминалось, выдвигала на передний план именно праворадикалов.

Эффективность насильственных действий во время протестов зависит от обстоятельств, и они действительно часто могут достичь больших результатов, чем ненасильственные. Но главная проблема с насилием не в его (не)эффективности, а в «побочных последствиях», которые могут быть страшными. Например, распад государства или война. Насилие практически всегда сужает социальную базу протеста, предоставляет противникам оправдания для радикальных действий и может подрывать государственный аппарат. Поэтому важно учитывать контекст.

Я не знаю, была ли возможной победа Майдана без радикализации. Возможно, в тех условиях — нет. Но и сохранение власти Януковичем после разгона 30 ноября вряд ли было возможным. В отличие от Арабской весны, с которой часто сравнивают Майдан, у нас протестующие имели дело не со старым устоявшимся авторитарным режимом, а с таким, который только пытались построить. И задача была на порядок легче. Даже на выборах 2012 года оппозиция по пропорциональной системе фактически победила, ПР получила больше только благодаря мажоритарке. Концентрация власти и богатства постепенно лишала Януковича благосклонности олигархов. После разгона он оказался в ситуации, когда либо наказывает виновных и теряет лояльность репрессивного аппарата, либо оставляет без ответа преступление, которое осуждало тогда  74% украинцев (и одобряло только 9%). Если бы не в 2014 году, то он бы потерял власть в 2015 году. В случае масштабных фальсификаций повторение событий 2004 года было значительно более простой задачей, чем свержение Януковича в 2014 году. Конечно, до этого еще надо было дожить, и режим бы в течение того времени прибегал бы к репрессиям. Но от них пострадало бы несравненно меньше людей, чем от войны.

А теперь стоит рассмотреть последствия действий ультраправых в другой плоскости на одном конкретном примере. 8 декабря 2013 «маргинальные» ультраправые начали процесс, ставший одним из символов Майдана и в конце концов поддержанный либералами — «Ленинопад». Сразу отмечу, что проблема не в самом свержении, а в том, каким был контекст, участники, что они в это вкладывали и что предлагали взамен. Если бы памятники советским вождям у нас валили, например, анархисты, как символы системы, предавшей социальную революцию, я бы сам поддержал, хотя и не являюсь анархистом. Но было совсем не так.

monument

Гражданские активисты демонтируют памятник Ю.Коцюбинскому и зигуют

А главное — последствия. Для иллюстрации приведу цитату из письма знакомого активиста из Донецка, которое он написал в тот же вечер: «Была у меня препод философии. В 2004 году, когда один избирательный участок на территории, где я учился, давала 104% за Януковича, она, несмотря на других и несмотря на эти проценты, просто рассказывала нам так, как есть на самом деле. Ее щемили, давили и т.д. Она откровенно ненавидела Яныка, но притом была в какой-то степени коммунисткой. И сейчас она дала мне несколько волонтеров, включая ее саму и дочь. Так вот, [когда повалили памятник] она позвонила и спросила, это провокация???». Если еще 1 декабря на Майдане могли говорить, что женщины, которые считают, что в Советском Союзе было хорошо, тоже должны выйти на Майдан, то 8 декабря это в значительной степени стало невозможным.

Участие ультраправых в Майдане усугубляло региональный раскол, настраивало значительную часть населения Украины против Майдана и готовило почву для дальнейших событий. Отмечу, что как человек, выросший на Донбассе в украиноязычной и националистической семье, я прекрасно понимаю, что «все не так однозначно» и насколько примитивный стереотип про «две Украины», «русскоязычный Юго-Восток» и «украиноязычный Запад» упрощает действительность. Это отдельная интересная и важная тема со многими нюансами, но отрицать сам раскол бессмысленно. Во время Майдана он проявился в том, что две части Украины по-разному реагировали на происходящее. На Юге и Востоке с ноября 2013 по февраль 2014 росла поддержка Таможенного союза и падала поддержка евроинтеграции, тогда как на Западе и в Центре — наоборот. Конечно, аннексия Крыма потом многое изменила, развеяв для многих иллюзии о России, и настроения качнулись в противоположную сторону.

dynamika_es

dynamika_mytnyi_soyuz

Конечно, далеко не только ультраправые отталкивали значительную часть населения Юга и Востока от протеста. Проблемами было уже то, что Майдан начался с вопроса евроинтеграции и то, что его представляла официальная оппозиция. Это все усложняло поддержку, но не могло сравниться с влиянием праворадикалов, которые вызывали страх и враждебность. Вопрос не только в российской пропаганде, которая их демонизировала и преувеличивала их влияние. Даже в подаче событий благосклонными к Майдану украинских медиа это многих отталкивало. А «правильному» пониманию событий способствовали и местные СМИ и власть. Например, распространяя слухи об «автобусах с бандеровцами», которые «едут захватывать ОГА».

Уместно сравнить с событиями 2004 года. В свое время Лихачев написал хорошую статью об использовании ксенофобии в предвыборной кампании Януковича, но он тогда упустил то, что ксенофобия была с обеих сторон, а у «оранжевой» после победы Ющенко она только усиливалась. К сожалению, «избирательная кампания 2004 года и Оранжевая революция открыли ящик Пандоры политики идентичности и углубили региональный раскол в Украине. Популярные клише и стереотипы о «фашистской угрозе», которую представляет «националистическая» Галичина, или же понятие «денационализированного» Донбасса, ассоциировавшегося с советской идентичностью и уголовной ментальностью, годами отравляли публичный дискурс» (Журженко 2015). Среди «проукраинской» общественности звучали лишь единичные голоса об этой проблеме, но их не услышали.

xenophobia

Во время событий 2013-2014 года это было проблемой, но в то же время надо учитывать важное отличие от 2004 года. Оранжевая революция происходила во время экономического роста, и избиратели Януковича надеялись, что в случае его победы он будет продолжаться. Поэтому их было очень легко настроить против «оранжевых». Зато Майдан происходил в условиях экономического спада, когда люди уже увидели и президентство Ющенко, и несколько лет Януковича. В 2013 году до Майдана тот же мониторинг показывал масштабный рост локальных социально-экономических протестов, в частности в защиту прав наемных работников. Настроения людей на Донбассе в начале Майдана были более благосклонными к нему, чем к Оранжевой революции. Но в течение зимы 2013-2014 тенденция была отрицательной [21]. Убедить людей в том, что «фашист Яценюк» (не говоря уже о Кличко) лишит их благополучия и будет «ущемлять русский язык», было сложно. Но «Свобода» сама этому изрядно способствовала.

dvoyazychiye

Никакие игры «кто не скачет, тот москаль» не могли сравниться с кричалками футбольных фанов про «москалей на ножи!», влияние которых росло с радикализацией Майдана. Этот лозунг звучал и в юго-восточных регионах. Какой реакции на это вы ожидали бы от людей, которые привыкли, что когда они приезжают в Москву, то они «хохлы», а когда во Львов, то «москали»?

Коротко говоря, вместо того, чтобы воевать за символическое наследство, лучше честно признать, что ультраправые были важной и влиятельной составляющей Майдана, но одной из. И Майдан в значительной мере состоялся по их сценарию [22], что сделало возможным начало войны [23].

Угрозы и перспективы

Все вышесказанное касалось больше прошлого, чем современности. По моему мнению, люди, взгляды которых расходятся о прошлом, но согласны по актуальным проблемам, должны искать возможности сотрудничества. Сейчас Лихачев признает, что ультраправые «представляют реальную угрозу демократическому развитию украинского общества». Важно обсудить, в чем заключается эта угроза и как ей противодействовать.

Как ни странно, но начать надо снова с электоральной политики. В дискуссиях о слабости украинских праворадикалов почему-то редко вспоминают, что ультраправые партии Центрально-Восточной Европы в течение 1990-2010 годов показывали в целом значительно более низкие электоральные успехи, чем их коллеги в Западной Европе (Полякова 2012) [24]. А потом мы получили Орбана, Дуду и другие интересные тенденции в странах ЦВЕ. Что характерно, Орбан вышел совсем не из ультраправый среды, наоборот — имеет либеральный бэкграунд. Сейчас его и Фидес обычно определяют как правоконсеративную силу (и я с этим согласен), но если бы их сравнить, например, с Марин Ле Пен и Национальным фронтом, которых часто называют «ультраправыми», то большой вопрос, кто из них бы оказался правее.

Постмайдановскую Украину в либеральных кругах часто рассматривают как нечто более позитивное (в политическом, а не экономическом или правовом плане), чем современные Венгрия и Польша. Украина декларирует евроинтеграционные стремления, здесь победила «либерально-демократическая революция», она «движется в правильном направлении», тогда как в Польше и Венгрии победили евроскептики, остро критикующие Брюссель и нагнетающие антисоросовскую истерию. Но если немного подумать, это сравнение вовсе не покажется таким однозначным. Критикуя Брюссель, Фидес и ПиС даже не думают делать никаких шагов для выхода из ЕС, ведь понимают, что это не в их интересах. Украина же не является членом ЕС, поэтому ей приходится демонстрировать хорошее лицо. Как изменили свою риторику украинские политические силы, если бы Украину вдруг все-таки приняли? Этого мы не знаем. Но можем попробовать сравнить без критерия «проевропейскости».

Действующее руководство Украины на протяжении своего правления проводило концентрацию власти. Оно не может давить на общественные организации так, как это происходит в России, но последним уже приходится создавать коалицию в защиту гражданского общества. Пока в Киеве власть обеспечивает проведение Марша равенства, в Сумах увольняют пресс-секретаршу городской организации БПП за его поддержку, а в Полтаве областной совет почти полным составом требует его запретить. Между тем власть все активнее использует религию для своей легитимизации и хочет контролировать интернет. Перспективные претенденты на президентское кресло не чураются говорить о позитивах «просвещенного авторитаризма». Одна из самых проевропейских фракций в парламенте подавала законопроект, существенно ограничивающий избирательные права граждан, проживающих на неподконтрольных территориях, после (!) их реинтеграции в Украину. Список можно продолжать. Впрочем, как справедливо отмечал Лихачев, в Украине представители вполне умеренных политических сил позволяют себе ксенофобские и расистские высказывания, что на Западе является прерогативой крайнего правого крыла политического спектра (Лихачев 2014: 90-91).

В этой ситуации ультраправые играют достаточно противоречивую роль. Они одновременно усиливают авторитарные и националистические тенденции в Украине, помогая власти бороться с ее оппонентами и выполняя часть «грязной работы». И при этом они своими насильственными действиями подрывают государственную власть и дискредитируют ее. Вячеслав Лихачев больше подчеркивает вторую проблему в контексте российской агрессии. Но по моему мнению, реальную угрозу это несет только в случае, если оживет призрак «третьего Майдана», что может разрушить это государство. Пока же первый аспект является не меньшей проблемой, чем второй.

Мечты многих украинских ультраправых об «антиолигархической националистической революции», установившей их диктатуру, неосуществимы. И единственный способ принять участие в создании авторитарного режима для них — помочь какой-либо из фракций нашего господствующего класса в этом деле. Оправдания свертывания свобод войной и риторика о «необходимости нации сплотиться» перед российской угрозой оказались достаточно действенными за последние четыре года. Ввиду того, что война еще неизвестно сколько продлится, не хочется и представлять, как далеко это может зайти. Правые, способствуя этим тенденциям, эксплуатируют ореол «героев Майдана и войны», но в Украине почему-то не слишком хотят говорить о том, что Кремль получил возможность аннексировать Крым во многом именно благодаря им [25]. И действенное оправдание для новой агрессии могут предоставить только они [26]. Канализируя социальное недовольство в борьбу с «чужаками», «предателями» и призраками прошлого, ультраправые подают свои действия как путь к решению проблем, хотя в действительности их усугубляют.

Что в этой ситуации делать общественности? Убийство, произошедшее во время погрома под Львовом, предоставило нашей власти возможность наконец продемонстрировать международному сообществу, как она «борется» с проблемой. Тем более, что половина виновников оказалась несовершеннолетними. При этом СМИ и власть проигнорировали показания, что нападавшие могут быть связаны с партией «Национальный корпус», и принялись искать «российский след». Те, кто занимался их подготовкой, остались за кадром, а о том, кто первым подал всем пример, могут сейчас вообще забыть. Но даже если эта или следующая власть в конечном итоге пойдет на показательное наказание каких-то больших карасей*, это не решит проблему. Как справедливо отмечал Лихачев, репрессии могут быть контрпродуктивными. Бесспорно, нужно настаивать на расследовании преступлений, но главным требованием скорее должно быть прекращение сотрудничества государственных силовых органов с ультраправыми и финансирования их проектов из государственного бюджета. А также обеспечение свободы мирных собраний и свободы слова для всех.

Надеюсь, я достаточно обосновал тезис о соотношении сил между различными сегментами гражданского общества и государством. Кажется, здесь напрашивается логичный ответ, что делать. Но важно помнить, что ультраправые не причина, а препятствие для деятельности. Украина и весь мир стоят перед большими экономическими, социальными, экологическими и политическими проблемами, которые требуют системных решений и международной солидарности. Общественные организации, занимающиеся гуманитарной, экологической, правозащитной и антикоррупционной деятельностью, делают много хороших вещей, но они лишь «латают дыры», при том что весь механизм неправильный. Его невозможно изменить без политической борьбы. Поэтому нам нужно массовое антисистемное движение, перенаправляющее изменения в правильное русло. И рабочее движение, которое в последнее время на подъеме в Украине, могло бы стать в нем одним из главных субъектов.

Оригинал: Спiльне 

Литература:

Журженко, Т., 2015. «Розділена нація? Переосмислення ролі політики ідентичності в українській кризі». В: Histor!ans. Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Лихачев, В. 2014. «“Правый сектор” и другие: национал-радикалы и украинский политический кризис конца 2013 — начала 2014 года». В: Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры,  Т. 11. № 2(22). Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Полякова, А., 2012. «Праворадикальні партії в Центрально-Східній Європі: це економіка?». В: Спільне, 5. Доступ 9.07.18 за посиланням:[link].

Саламанюк, Т., 2015. «Шляхи лівих у пітьмі: Між регіональними Майданами та Антимайданами». В: Спільне, 9. Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Смаглій, К., 2006. «Патрон-клієнтарні зв’язки та президентські вибори 2004 року». В: Україна Модерна, 10. Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Тертичний, О., 2014. Перша спроба демократичної будови політичної партії в Україні: Автобіографія української Демплатформи (1990–1991 роки). Документи. Київ: НаУКМА. Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Фисун, А., 2010. «К переосмыслению постсоветской политики: неопатримониальная интерпретация». В: Политическая концептология, 4. Доступ 9.07.18 за посиланням:  [link].

Фісун, О., 2016. «Неформальні інститути та неопатримоніальна демократія в Україні». В: Агора, 17. Доступ 9.07.18 за посиланням:[link].

Шеховцов, А. 2013. «Всеукраїнське об’єднання “Свобода”: проблема леґітимности боротьби за владу». В: Україна Модерна, 20. Доступ 9.07.18 за посиланням: [link].

Ishchenko, V. 2018. “Nationalist Radicalization Trends in Post-Euromaidan Ukraine”. In: Ponars Eurasia. Available 9.07.18 at: [link].

Примечания:

  1. Я не буду здесь рассматривать второй вопрос. Могу лишь отметить, что согласен в этом случае с Андреасом Умландом. ↩
  2. Поскольку статья написана в формате ответа и у меня нет серьезных возражений упомянутым здесь исследователям о том, какие силы можно считать ультраправыми, а какие — нет, я не буду здесь расписывать свою позицию по этому вопросу. Отмечу лишь, что главным критерием при определении места на лево-правой шкале, по моему мнению, является отношение к равенству. Именно поэтому либералы, которые поддерживают гражданское равенство, но не возражают против социального неравенства, в центре. А использование социал-популистской риторики силами, которые хотят на место «неправильной» элиты поставить «правильную», «патриотическую», не является свидетельством их «левизны». ↩
  3. Конечно, это вовсе не значит, что медиа не искривляли действительность. И то, насколько узнаваемыми были организации, влияло на частоту их упоминаний. Но узнаваемость также является важным показателем. Детальное рассмотрение вопроса, о чем могут свидетельствовать данные мониторинга и почему они в определенной степени отражают действительность, а не только медиапространство, Ищенко давал в другой своей статье. ↩
  4. В то же время важно учитывать, что значительная часть протестов по данным мониторинга происходила без участия каких-либо партий или общественных организаций. ↩
  5. Стоит заметить, что через несколько недель после этого «Свобода» все-таки подмяла под себя сцену львовского Майдана. Но тогда, на втором этапе Майдана, парламентский статус давал только преимущества. После радикализации 19 января появилась уже другая проблема: взаимные обязательства трех оппозиционных партий делали невозможными слишком радикальные действия «Свободы», что подрывало авторитет партийной верхушки. ↩
  6. Дмитрий Ярош в интервью для книги братьев Капрановых «Майдан. Тайные файлы» утверждал, что они заранее планировали насильственные действия на 19 января. ↩
  7. Это не отменяет важности тех, кто, например, блокировал в те дни военные части, в том числе и в регионах. ↩
  8. См. интервью 
  9. Постсоветские «старые левые» являются весьма специфическим явлением, что делает невозможным однозначную их характеристику. Они преимущественно эксплуатировали ностальгию по СССР и оказались неспособными предложить что-то новое. Более того, постепенно деградировали в сторону (мало)российского национализма. В значительной степени они оставались в плену (пост)сталинистской традиции, хотя СПУ эволюционировала в социал-демократическую партию. ↩
  10. Я не исследовал этот вопрос специально, но самый ранний пример, который я встречал, датируется 1990 годом (Тертичний 2014: 264). ↩
  11. Строящиеся на личной зависимости «клиента» от своего «патрона». Конечно, патрон-клиентарные отношения и «клановость» были характерны и для советского общества и могут проявляться в других системах, в частности западных демократиях. Но там они были и являются второстепенными, тогда как в неопатримониальным режимах становятся основой политической системы. ↩
  12. Александр Фисун является одним из лучших политологов, писавших о формировании и эволюции неопатримониальным системы в Украине, но как раз анализа деградации старой системы идеологических партий, по моему мнению, ему не хватает. ↩
  13. Едва ли не единственной партией, при создании которой большое внимание уделяли вопросу, как предотвратить монополизацию власти партийной верхушкой, была ПДВУ, вышедшая с украинской «Демплатформы» (см. Тертичний 2014: 194-221). К сожалению, социал-демократическая тенденция в ней почти сразу стала практически незаметной, и она поддержала неолиберальные реформы, которые ее и погубили. ↩
  14. Конечно, этому способствовали обстоятельства — дискредитация умеренных оранжевых партий, на фоне которых было легко играть роль последовательной радикальной оппозиции, и действия власти в 2010-2012 годах, способствовавшие увеличению ее видимости в медиа (Шеховцов 2013: 197-199). ↩
  15. Олигархические партии тоже могут иметь стабильные партийные структуры (а не только периодические избирательные штабы) и рядовых членов. Но их электоральный успех практически не зависит от них, и рядовые члены не участвуют в «уличной политике». Даже когда такие партии имеют низовых активистов, те завязаны на вере в лидера, а не идеологию. Ярким примером этого были тётушки, умеющие на протестах только кричать «Юля! Юля!». ↩
  16. Очевидная причина, почему именно журналисты обычно идут в политику как представители либерального гражданского общества. ↩
  17. Стоит отметить, что для «Правого сектора» ситуация была иной. Лидер партии Дмитрий Ярош проявлял низкую медийную активность, главный представитель ВС на различных ток-шоу — Борислав Береза, баллотировался как самовыдвиженец, а больше узнаваемых для широкой общественности лиц в партии практически не было. Несмотря на известность самого «бренда», для избирателей было непонятно, кто его представляет и что за ним стоит. В то же время выборы 2014 показали, что при содействии олигархов ультраправый кандидат может победить даже на Днепропетровщине. В случае же со «Свободой» не мешало бы исследования, насколько представленной она была на телеканалах в течение 2014 года, но благодаря участию во власти их возможности явно были лучше. ↩
  18. Некоторое исключение составляет ситуация во Львове, благодаря анархистам из «Черного стяга». Деятельность же единой левой организации в Украине, практикующей нападения ультраправых — «РевДействия», существенно не меняет ситуации. На всякий случай отмечу, что я против развертывания уличной войны в Украине. В силовом плане для левых целесообразнее сосредоточиться на самообороне собственных протестов и мероприятий, а не втягиваться в субкультурную борьбу. ↩
  19. Тогдашняя слабость, со своей стороны, в значительной мере обусловлена балансом сил между двумя основными фракциями украинского политического класса. ↩
  20. Показательно, что когда либеральные организации попытались подкрепить требования «большой политической реформы» массовой мобилизацией, то из этого вышел «МихоМайдан» с активным участием ультраправых (и олигархических партий, нанимающих «знаменосцев»). ↩
  21. Из всех соцопросов, проводившихся в течение Майдана, самый низкий уровень поддержки ему (40%) зафиксировал последний, проведенный 8-18 февраля Киевский международным институтом социологии. В предыдущих опросах практически невозможно заметить какую-либо четкую тенденцию, но все они показывали высший уровень поддержки. Каждый читатель может сам сравнить: 4-9.12 R&B Group [link]; 7-17.12 СОЦИС & Рейтинг [link]; 20-24.12 «Демократические инициативы» & Центр Разумкова [link]; 23-27.12 R&B Group [link]; 19-24.01 Социополис [link]; 25-27.01 R&B Group [link]; 24.01-1.02 СОЦИС & КМИС [link]. В оценке настроений в Донбассе я опираюсь и на собственные наблюдения и свидетельства знакомых, принимавших участие и в Оранжевой революции, и в Майдане. ↩
  22. Здесь стоит сделать замечание. Как справедливо отмечал Олег Дубровский, ультраправые на Майдане сыграли ту роль, которую в подобных восстаниях в других частях мира обычно играют радикальные левые, в частности анархисты. Но в украинском протестах они остались маргинальными, хотя на некоторых региональных майданах добивались больших успехов, чем в Киеве (Саламанюк 2015). Что было бы, если бы радикальные левые и радикальные правые «поменялись местами»? Наверное, левые также в определенной степени сузили бы социальную базу протеста, но по другому критерию — классовому, а не региональному. И Кривецкий бы не финансировал сцену. Состоятельные люди менее благосклонно относились бы к протесту. А после победы Майдана, с точки зрения закона, ситуация (как и сейчас) не была бы идеальной. Например, рабочие часто устраивали бы забастовки с нарушением процедуры, а то и захватывали заводы. Анархисты же им помогали бы, как радикальное крыло. Но действительно ли «священное право» частной собственности Ахметова и Коломойского — это то, что надо защищать? И главное — в нашем случае это не привело бы к войне. ↩
  23. Отмечу, что роль праворадикалов уже в самых боевых действиях я здесь рассматривать не буду, учитывая собственную некомпетентность по этим вопросам. ↩
  24. Если сравнивать только постсоветские страны (без бывших сателлитов СССР), то электоральная слабость украинских ультраправых на самом деле не выглядит аномалией. ↩
  25. Кроме обострения регионального раскола, кратко рассмотренный выше, важным было и то, что из-за эскалации насилия, главным мотором какой со стороны Майдана были ультраправые (что не снимает ответственности с власти), после победы Майдана государственный аппарат фактически был в нефункциональных состоянии. Этим воспользовался Кремль. ↩
  26. Это вовсе не является основанием для того, чтобы разводить конспирологию об «агентах Кремля». ↩

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

6 + 8 =