Интервью с Кимом Стэнли Робинсоном

jr-kimstanleyrobinson-stephanmartiniere

Ким Стэнли Робинсон

Ким Стэнли Робинсон – американский автор научно-фантастических романов и рассказов.

Центральная концепция этого номера Big Echo: «Капитал» является научно-фантастическим текстом. Если у вас сразу есть какие-то мысли по этому поводу (хорошая идея, плохая идея, очевидная идея, глупая идея), мы хотели бы узнать их. Если вы хотели бы более четкого вопроса, то не так давно у нас состоялся разговор с Кори Доктороу, в котором он утверждал (с нюансами), что марксизм исторически (и даже по своей сути) был техно-утопией, что он стремился достигнуть социальных трансформаций посредством технологической революции. Вы бы согласились с такой позицией?

Я давно не заглядывал в «Капитал» и уже не уверен, о чём говорится в этой книге, а о чём в других работах Маркса и Энгельса. На мой взгляд, «Капитал» не является научной фантастикой. Это исторический анализ с определёнными политическими выводами. Научная фантастика также проводит исторический анализ и делает политические выводы, так что я примерно понимаю, о чём вы сейчас говорите, но можно с тем же успехом перевернуть эту формулировку и сказать, что научная фантастика является марксистской, потому что совершает похожую мыслительную операцию. Но это тоже неверно, я думаю.

Здесь нужно сделать оговорку, что я не могу вспомнить, сколько прогнозов или инструкций для будущих действий Маркс дает в «Капитале» — я думал, они содержатся в основном в «Манифесте коммунистической партии» и других работах. Я определенно считаю, что у Маркса есть две стороны. С одной, он историк и философ, при этом один из лучших и важнейших из тех, кто когда-либо жил. С другой стороны, когда он прогнозирует будущее, заявляя, что оно предопределено или, напротив, призывает к определенному будущему, которого можно добиться через выбор и действия, он является научным фантастом. Даже научным фантастом-утопистом. Я говорю это потому, что считаю будущее совершенно непредсказуемым и любой, кто говорит о нём в каких-либо деталях, тем самым создаёт научную фантастику в том или ином смысле. Никто особо не может ничего прогнозировать, но несмотря на это, есть интересная научная фантастика.

В общем, я не буду перечитывать «Капитал», чтобы выяснить, где в работах Маркса есть футуризм, но вы можете сказать мне.

Что касается замечания Кори о марксизме как техно-утопии, то я бы разделил те части, которые слились вместе в слове «техно-утопия». Да, марксизм утопичен, невзирая на нападки Маркса и Энгельса на утопистов их времени. К тому же, Маркс и Энгельс часто проявляли излишнюю уверенность в науке и технологиях и в том, что они могут сделать для нас, так что, возможно Кори это имел в виду. Маркс и Энгельс довольно часто утверждали, что наука может решить все проблемы, вызванные перенаселением и разрушением окружающей среды, и в этом они были неправы, до такой степени, что поддерживали своего рода сциентизм в некоторых высказываниях (несмотря на то, что в других случаях они проявляли больше сдержанности и экологической грамотности, как в случае с идеей о метаболическом расколе). Но я бы сказал, что в центре их утопической мечты находится пересборка политико-экономической системы с целью сделать ее справедливей путем горизонтального распределения благ и власти, или, в их терминах, положить конец классовым различиям.

Можно было бы аргументировать, что закон, правосудие, язык – всё это является системами, такими, как системы ПО, такими, как технологии. Но в этом смысле каждый является техно-утопистом. Здесь подразумевается, что согласно марксизму программное обеспечение систем играет более важную роль, чем машинерия сама по себе, что социальные факторы приводят к тому, что машинерия финансируется и развивается в цивилизационном масштабе. Я подозреваю, Кори согласился бы со всем этим.

Я недавно прочел короткое эссе Радхики Десаи, приуроченное к 150-летию «Капитала» в котором она утверждает, что два наиболее значимых аспекта книги в том, что она историзирует капитализм и дает нам метод, с помощью которого мы можем понимать его историю. Верно ли подобное резюмирование текста? И в какой степени проект научной фантастики является историческим так же, как и футурологическим?

Адам Смит и другие историзировали капитализм до Маркса, и он также историзировал саму историю, а также описание мировой истории с доисторического периода и до его времени, с некоторыми мыслями о том, что такой подход к истории предлагает относительно исторических траекторий, и следовательно, того, что будет дальше. Так что я не могу не согласиться с первым утверждением, но хочу добавить, что вопрос шире, чем историзация капитализма как такового.

Метод анализа, предложенный Марксом, безусловно, его главная заслуга и подарок всем нам, я совершенно согласен со второй частью этого описания.

Проект научной фантастики это в основном исторический проект и в той мере, в какой существует футурологический проект, он также будет являться историческим проектом, так что не стоит пытаться сделать здесь разграничение. Не думаю, что сейчас есть актуальные футуризмы или футурологии. На мой взгляд, большинство людей, которые позиционируют себя как футуристы или футурологи, слишком много о себе думают, становясь почти мошенниками, особенно если они берут с людей оплату за свои визиты и консультации, как это часто бывает в мире бизнеса, или проводя «образовательные игры».  Потому что будущее нельзя предугадать (возможно, мое эссе об этом можно найти онлайн на Scientific American, хотя я не уверен), лучше оставить это все на уровне научной фантастики, которая для меня главным образом литературный жанр.

201308_2312art

Для меня в этом качестве она обладает своего рода двойным действием, и образ, используемый мной, чтобы передать эту мысль, это 3D-очки, которые вы надеваете для просмотра 3D-фильма, чтобы создать иллюзию трех измерений. Через одну линзу научная фантастика пытается детально описать вариант возможного будущего, не предсказывая, а упражняясь в моделировании или построении сценария. Не «это случится», но «это может случиться».

Тогда как другая линза – это просто метафорическое или символическое описание того, что происходит сейчас. «Это как если бы мы все были зомби, которым предшествовали вампиры» — сейчас это мой кандидат на лучшую метафору нашего времени, даже несмотря на то, что люди, кажется, слишком напуганы, чтобы написать об этом. Более традиционные примеры: «это как если бы рабочий класс это роботы, которые могут восстать» или «это как если бы города были космическими кораблями, отделенными от Земли» — старые метафоры научной фантастики. Киборги это прекрасный образ нынешних нас, как давно показала Донна Харауэй.

На  взгляде через такую линзу строятся символистские прозаические поэмы великой силы. Затем, когда изображения, проходящие через линзы сливаются в единое видение мысленного взора, то, что появляется в поле зрения – это сама история, часто глубокое время, отправляющее в будущее точно также, как и в прошлое. Вот как работает и что делает научная фантастика.

Мне любопытно узнать о вашем использовании временных масштабов. Вы часто оперируете длительным временем, так же как Маркс, когда касался этого вопроса. Как ваш выбор масштаба влияет на истории, которые вы рассказываете и на мысли, предшествующие им?

Для меня это было большой эстетической проблемой, потому что романному времени лучше охватывать несколько лет или одну жизнь, если это биографический роман. Сага о многих поколениях для меня слабый жанр, потому что читатели никогда не уделяют третьему или четвертому поколению столько же внимания, сколько первому. Даже сама лучшая сага о нескольких поколениях, «Сто лет одиночества» Маркеса страдает от этой структурной/эмоциональной слабости, скрытой в самой форме.

Поэтому размышления о романе, охватывающем 200 лет, как «Марсианская трилогия» или 700 лет, как «Годы риса и соли», были пугающими. Я решил проблему структурно, с помощью продления жизни и реинкарнации, давших мне персонажей, который жили на протяжении всей истории. Но проблема оставалась – в историях, охватывающих так много времени, — что из происходящего достойно драматизации до уровня сцены, которая является основной единицей литературы? Особенно если ты веришь не в великого человека или теории о битвах, ставших переломным моментом в истории, а скорее в более социальный, броделевский исторический процесс длительного времени? Это была большая проблема, занимавшая меня долгие годы и отнимающая немало часов сна. Но в конце концов, это также была и возможность.

Возможно ли писать о будущем, не фетишизируя технологии?

Да. Но это потому что вы использовали глагол «фетишизировать», довольно ёмкий. Описывая будущие, вы должны думать о технологиях, обсуждать их. Особенно, если вы согласны с тем, то язык, закон и юстиция это технологии — программное обеспечение цивилизации. В этом смысле, и даже если вы понимаете технологии только как материальные инструменты, люди обладали технологиями даже раньше, чем стали людьми, предшественники людей обладали технологиями, а затем развивались в совместном эволюционном процессе с этими технологиями. Так что мы, разумеется, homo faber, технологический вид. Поэтому можете ли вы писать о будущем человека, не принимая во внимание зрение, или слух, или биологию, или инструменты? Можете ли вы писать о будущем человечества, не говоря о человеке? Нет.

CAA-CyborgManifesto-1080x600-1

Как бы вы характеризовали происхождение ваших политических/идеологических взглядов? Как они менялись с течением времени? Могли бы вы назвать ваш проект революционным?

Я поступил в колледж во время Вьетнамской войны, в Калифорнийский университет в Сан-Диего, где у меня преподавал Фредрик Джеймисон, а Маркузе ещё был рядом. Там я получил очень качественное политическое образование – благодаря Джеймисону и многим другим, включая моих товарищей-студентов. Позже я встретил и начал учиться с Гэри Снайдером, чьи работы уже научили меня многому касательно того, как быть молодым калифорнийским писателем. У Гэри в биографии было участие в ИРМ Тихоокеанского побережья, так что он всегда был для меня значимой фигурой, примером. Наконец, я работал совместно с Урсулой Ле Гуин, а также с Сэмюэлем Р. Дилэни, Джином Вулфом и многими другими прекрасными научными фантастами, включая моего первого издателя Дэймона Найта, который был левым в Нью-Йорке 1940-х. Так что мне очень повезло с учителями, у меня был широкий круг чтения и я принадлежал к поколению шестидесятых, включая буддистские восхождения на горы с калифорнийскими хиппи нью-эйджа. Я очень характерный образец своего времени и  места, на меня очень повлияли мои друзья и моя эпоха.

Сформировавшиеся тогда политические взгляды очень прочны, они не сильно изменились с тех пор. Я по прежнему разрабатываю идеи и принципы, витавшие тогда в воздухе. Годы, последовавшие за неолиберальным поворотом Рейгана-Тэтчер в 1980 были фрустрирующими и иногда вызывающими ярость. Я бы сказал, что омерзительность военной администрации Буша с ее пытками были самой черной полосой в моей политической жизни, как и возможно, в истории США, так что даже то, что происходит сейчас (пока ещё) не настолько плохо. Поэтому я пытался понять, как сделать левую интерпретацию истории более убедительной для большего числа людей. Даже возвращение к кейнсианству Нового курса было бы победой при текущих обстоятельствах, но сейчас, в глобальном значении, наверное, нам нужно даже больше этого; просто мы могли бы пройти через этого снова на пути к чему-то более прогрессивному, справедливому и экологически безопасному.

Мой проект в том, чтобы быть хорошим романистом, пытаться писать хорошие романы, быть хорошим художником. Вот в чем он для, в общем и целом. Очень буржуазная романтическая цель в жизни, подходящая калифорнийскому хиппи-буддисту, я знаю. Но также, если для этого нужно рассказывать революционные истории, как мне часто кажется, я это делаю. Я делаю это в надежде, что это создаст хороший роман. Всё искусство политично, так что дело не в этом; и роман, построенный на смыслах, самое политическое из всех искусств. Так что необходимо быть вовлеченным в это.

Но я всё время задаю себе вопрос – что значит революция в наше время? Некоторые великие революции прошлого повлекли за собой столько смертей и столько откатов назад, приведших к реакционным результатам, что я как и многие другие, ставлю под вопрос их эффективность и размышляю о том, возможно ли изобрести более тонкую, умную и менее болезненную форму революции в наше время. Я склоняюсь к тому, что это поэтапный процесс, занимающий много лет, и что мы должны быть способны пройти этот путь, не совершая какого-либо насилия. Реймонд Уильямс писал о «долгой революции» и мне интересно, не является ли наука сама по себе долгой революцией, но под другим именем. Я пытался смоделировать историческое видение, рассматривающую науку как утопическое, и таким образом, противопоставленное капитализму, а не сотрудничающее с ним или даже служащее его инструментом. Это битва, в которой мы сражаемся, а не естественная позиция или устоявшийся результат – сделать науку ответственной или служащей всем, а не подчиняющейся капиталистической логике. Конечно, влияние науки на природу и человечество было революционным, если учитывать всю её четырёхсотлетнюю новую историю. Но параллельно с научной революцией (продолжающейся) существовал капитализм (продолжающийся), так что мне это кажется манихейской борьбой между космическими сиамскими близнецами, как в некоторых индуистских мифах. Грубо говоря, человеческое общественное благо против человеческого общественно зла и кто побеждает, до сих пор не понятно.

Вместо того, чтобы называть свой проект революционным, я бы предпочел сказать, что я американский левый, пишущий научно-фантастические романы.

Составлять этот выпуск – это словно врезаться прямо в стену, которая, кажется, часто разделяет научную фантастику, анализирующую класс, и научную фантастику, анализирующую гендер и расу. Что вы об этом думаете?

Действительно есть такая проблема? Если так, то очень плохо. Возможно, я наивен относительно текущего состояния левого движения, и конечно, оно всегда содержало в себе слишком много внутренних разладов навредивших всем. Фрейд назвал это состояние «нарциссизмом малых различий» и это хорошее определение, потому что быть настолько захваченным своей идеологией, чтобы обвинять собственных союзников, безусловно нарциссично. И неэффективно для создания настоящих политических перемен.

Естественный аргумент против этого таков, что это не малые различия, а большие, и их нужно преодолеть. Возможно. Но я всегда хочу подчеркнуть, что фронт широк, и капитал использует наши аргументы против друг друга, чтобы разделить нас в нашей общей борьбе против него.

Итак, действительно ли существует стена (по крайней мере, где, в наши дни?) между научной фантастикой, анализирующей класс и анализирующей гендер и расу? Я думаю, дискуссии последних 30-40 лет четко прояснили, что патриархат и капитализм тесно сотрудничают и усиливают друг друга, и оба ужасны. Гендерная дискриминация это глубокое фундаментальное классовое разделение дискриминации и проблема неоплачиваемого социального воспроизводства, которое присваивается и эксплуатируется для поддержки привычной экономической эксплуатации обычного класса должна быть решена – это стало бы одним из ключевых свойств посткапитализма. Нэнси Фрейзер исключительно ясно высказывается об этом, она лучше всех это осмыслила. В то же время, раса это ещё один метод конструирования Другого и дегуманизации, форма дискриминации, которая позволяет капиталу угнетать множество людей с помощью страха, предубеждения, гегемонии и так далее. Фанон и даже Сартр, очень хорошо говорили об этом еще 60 лет назад, и с тех пор многие люди своим трудом и жизнями сделали это очевидным, однако как мы можем видеть, борьба все еще продолжается, .

C8sAvycVoAEqntb

Другими словами, ситуация прояснилась и ни одна из этих форм угнетения не может преодолена без преодоления также всех других. Нет такой вещи, как феминистский капитализм или не расистский капитализм. Каждый левый должен быть феминистом и антирасистом, это часть определения левого, и хотя каждый роман должен иметь свою конкретную тему, будучи романом, а не миром (люди склонны их путать),  нет нужды выбирать либо одно, либо другое, когда дело доходит до обсуждения этих тем. Они все части одной системы, и мы все на битве, и фронт её широк. Самое лучшее – это принять факт, что вы с союзниками можете ставить на первое место разные вещи, иметь разногласия относительно тактики и т.п., чем делать их врагами. Важно видеть общий проект, именно поэтому утопическая литература имеет такое значение, потому что это место, где возникает подобное видение.

Что бы вы охарактеризовали как самые восхитительные достижения научно-фантастической литературы за последние 20 лет? Как вы видите ее развитие?

У меня не было возможности прочитать достаточно современной научной фантастики, чтобы много знать об этом. В какой-то степени я сейчас держу дистанцию, чтобы быть свободнее в своих романах, быть странным без осознания, что я странный, и не пугать себя этим. Поскольку я не знаю, что нравится другим, я не могу пытаться на них походить. Так что значительная часть меня, рабочая часть меня, избегает исследования этого поля. Мои книги ненормальные или нормальные? Я не знаю и тем лучше.

А ещё, сейчас слишком много хороших вещей, которые надо прочитать. Я по-прежнему читаю многих своих друзей, работающих в жанре, которые примерно моего возраста и поэтому могу быть невежественен относительно новых хороших писателей. Но уверен, они есть.

Я пытаюсь немного нагонять, когда могу, читаю книги тут и там, смотрю что есть нового. Часто бывает, что я начинаю что-то читать, а потом понимаю, что это слишком конвенционально именно как литература. Я помню, что начал читать научную фантастику во времена Новой волны и говоря о литературных характеристиках, для меня это до сих пор высшая точка в истории жанра. Кроме того, обычно мне хочется больше науки и больше реализма, расширяющего ближайшее будущее. Больше финансовых аспектов и больше левой оптики. Я рад видеть, что всё больше женщин пишут научную фантастику, все больше people of colour, всё больше людей из Индии и Китая и надеюсь, что они достигнут в этом многого. Это хороший знак, что научная фантастика, а значит и общество в целом, становится сильнее. Каждому нужно позитивное видение будущего для себя, своих людей и культуры, поэтому каждому нужно заниматься научной фантастикой.

НФ мне нравится куда больше, чем фэнтези. По поводу фэнтези и подъема популярности этого жанра в сравнении с НФ, я часто повторяю старую фразу Уэллса: где всё возможно, ничто не интересно. Это ощущение убивает для меня большинство фэнтези. Как однажды заметил Джеймисон — пытаясь разрубить гордиев узел фэнтези и научной фантастики — фэнтези описывает докапиталистические общества, а научная фантастика капиталистические и посткапиталистические. Последнее мне более интересно. Без сомнения, для меня научная фантастика это реализм нашего времени и самый сильный из современных жанров. Это делает меня ее приверженцем. Мне хотелось бы видеть больше молодых авторов любого происхождения, типа, расы, этничности и гендера, пишущих научную фантастику. Так было бы лучше для всех.

Плюс, я интересуюсь наукой и думаю о ней как о недостаточно теоретизированной утопической политике, уже действующей в реальном мире. Мне хотелось бы видеть больше научной фантастики, которая интерпретирует историю и науку в этом ключе, чтобы сделать это прочтение более ясным, и возможно, даже более реальным.

Марк Боулд («Красные планеты: марксизм и научная фантастика»), которого я тоже интервьюировал для этого номера, определенно согласился бы с вами, что «Капитал» не является текстом, содержащим прогнозы (и сам Маркс был удивлён идеей, что он должен содержать «рецепты для кулинарной книги будущего»). Но разве весь диалектический метод «Капитала» не является по своей сути «беременным будущим»? Что, как я полагаю, содержит в себе провокация «Капитала»-как-научной-фантастики, так это то, что строгий материализм его анализа, то, как он разворачивается во времени в определённом направлении, чувство постоянно надвигающегося кризиса, делает его не только удовлетворяющим критериям научной фантастики, но очень ясно освещает способ, которым сейчас оспаривается наша история будущего, и даже дает нам набор инструментов для участия в этом споре. Я придерживаюсь такой точки зрения, что футуризм «Капитала» в том, как он политизирует время: его проект не предсказать будущее, но изменить его. Вы можете высказать свое мнение по всем этим аспектам, но я чувствую необходимость сосредоточиться на одном вопросе: до какой степени «будущее» — то есть сам концепт – является продуктом идеологии? Каковы предпосылки, определяющие наше понимание будущего?

Я по-прежнему сомневаюсь, что «Капитал» можно отнести к научной фантастике, за исключением того, что и то, и другое осмысляет историю. Что касается будущего как идеи, я хочу сослаться на еще одно замечание Джеймисона – о том, что «будущее» появилось во время Французской революции. Понятие будущего было чем-то, что, видимо, создало Просвещение, чтобы самыми разнообразными способами произвести разрыв с периодом раннего нового времени, и в итоге закрепилось в массовом сознании как место, которое будет отличаться от настоящего и прошлого. Также перед человечеством стояли разные варианты будущего и действия в настоящем были направлены на то, чтобы воплотить в жизнь одно будущее, а не другое. До времени последовавшим за великими революциями, это не было значимой идеей в культуре, а затем стало обсуждаться и моменты первой обеспокоенности «будущим» совпадают с появлением жанра научной фантастики. Часто замечают, что «научная фантастика» это неверное название жанра и лично я бы скорее обозначил его как все истории происходящие в будущем (но не хотел бы менять устоявшееся название, потому что эта ошибка номинации оказалась очень продуктивной).

Таковы предпосылки, определяющие наше понимание будущего и я хочу заметить, что сейчас мы определяем предпосылки скорости изменений, которые произойдут в будущем. Это достаточно просто изобразить: мы часто говорим о «прямой экстраполяции», при которой скорость изменений сохраняется постоянной, ещё есть ускорение изменение, а также замедление изменений, реже упоминаемое, поскольку сейчас изменения скорее ускоряются. Но логистическая кривая, нечто вроде большой S в которой медленные изменения иногда развиваются и набирают скорость, но затем сталкиваются с определенными физическими ограничениями или тому подобным, и снова замедляются, является распространенным феноменом в природе. У меня есть причины полагать, что логистическая кривая способна описать скорость изменений в человеческой истории – но когда будут возникать кривые этой большой S? Никто не знает. Так что это слишком просто, только один фактор, и не слишком-то помогает нам предсказать или вообразить будущее, которое нас действительно ожидает.  Это просто еще один инструмент для осмысления того, что сопротивляется мысли.

Мы немного говорили о длительном времени Броделя и вы упомянули «Долгую революцию» Реймонда Уильямса (с которой я меньше знаком). Насколько я понимаю, оба пытаются оправдать медленные (реформистские?) шаги к социальным и культурным изменениям, аргументируя, что такие изменения происходят медленнее, чем политические и что их форсирование приводит к катастрофе. Мне интересно, является ли такой способ многолинейного осмысления времени и изменений частью вашего выстраивания миров и историй.

У меня есть два романа с длительным временем, так что я думал об этом, также до некоторой степени в «2312», «Авроре» и «Шамане», но иным образом. Но моя работа в большей степени интуитивна и ситуативна, чем предполагает ваш вопрос. Я не вижу свои произведения отчетливо, пока они не закончены и даже в этом случае, я застреваю в них до некоторой степени, пока не начну двигаться дальше. Так что я не могу ответить.

В общем, я думаю, что некоторые изменения занимают очень много времени, больше, чем человеческая жизнь, и всё равно мы должны упорно работать, чтобы добиться их. Это тяжело принять. У Реймонда Уильямса есть другой концепт — остаточности и возникновения: каждый исторический момент сформирован из остаточных факторов, отсылающих далеко назад в историю, но также очень явно сохранившихся от недавно существовавшей в мире экономической системы. Поэтому остаточный фактор капитализма это феодализм и мы видим пережитки феодализма везде, часто доминирующие над ситуацией. Но есть также хорошие остаточные факторы, в основном из палеолита.

Возникновение тяжелее увидеть, прежде всего потому, что оно новое и ещё не до конца проявилось или оформилось, поэтому здесь приходится гадать. Я называю это посткапитализмом, потому что мы не можем быть уверены, что нас ждёт и номинация может стать хорошей попыткой повлиять на то, каким это будет, но опять же, мы запросто можем оказаться неправы по поводу того, что действительно возникает. Также, хорошие и плохие вещи могут возникнуть одновременно – так происходит сейчас – и дело не только в том, чтобы распознать грядущее и помочь ему осуществиться – мы должны сделать выбор, какой возникающий феномен поддержать, а какому противостоять. Однако размышление об этой петле прошлого и будущего – в любом случае хороший инструмент.

Меня всё больше фрустрирует моя формулировка вопроса о гендере/расе/классе и ваше изумление оправдано. Это результат моих попыток подобрать авторов для конкретного номера, а не объективного анализа. Нет недостатка в сложных и амбициозных молодых писателях, занимающимися вопросами расы и гендера и прекрасно понимающих экономику этого всего, и есть много отличных мест, где они могут публиковаться. В этом смысле сейчас восхитительный период расцвета короткой формы научной фантастики. Кажется, что каждую неделю появляется что-то новое и сложное для понимания. Но не так много тех, кто занимается классовым вопросом так глубоко, как лично мне хотелось бы – много иронии и сатиры над капитализмом, но недостаточно едкой критики экономической асимметрии.  Так что я полностью перефразирую вопрос: как вы, в ваших собственных работах, изучали глубокие связи между экономической эксплуатацией и другими формами угнетения?

Как цис-гетеросексуальный белый американский писатель, становясь старше, я задавался вопросом, как я могу помочь построить лучший мир, обладая невероятными привилегиями и удачей, которые недоступны большинству людей на данный момент. Ответ на этот вопрос совсем не очевиден, учитывая, что выбранная мной форма искусства, роман, исторически говорила о буржуазии и её проблемах. Это мой класс, это моя форма. Но роман велик и могуч – возможно, это не случайность, учитывая его происхождение, но также, каждый человек любит истории, даже зависим от историй, а роман это лучшая форма из когда-либо изобретенных чтобы рассказать историю. Идеологии тоже созданы из историй, они сами являются историями. Так что это становится многообещающим, если осмыслить это в подобном ключе.

Вирджиния Вульф говорила о Шекспире как об андрогине и цель писателя – стать именно таким, пытаться говорить от лица другого, пытаться представить другие разумы в других временах и местах, и увидеть, что произойдет, когда эта попытка сделана. Нет такого искусства или художника, которые могли бы сбежать от истории, но хороший роман может исследовать историю и думать о том, что она значит, чего я и пытаюсь достичь в своих произведениях.

Говоря о политике, мне кажется, что все формы угнетения ужасны, связаны между собой и подпитывают друг друга, а экономика это просто способ, которым мы легализуем, количественно систематизируем и усиливаем несправедливость и эксплуатацию большинства меньшинством. Разные мои романы давали мне меньше или больше возможностей рассказать истории, которые связывают разные формы угнетения в систему привычек. Я пытался исследовать их происхождение в «Шамане», пытался историзировать в «Годах риса и соли» и я исследовал способы, которыми мы можем сделать глобальную цивилизацию лучше и построить более справедливое и равное общество, во многих других моих романах. Эти усилия придали романам странную форму, но это также хорошие и интересные истории, достойные быть рассказанными, я бы даже сказал, это новые истории.

Научная фантастика – это прекрасный выход из тупика в котором сейчас оказалась «литературная беллетристика», поднимающая прах великих работ модернизма и пойманная в ловушку нарциссизма буржуазного невроза позднего капитализма. Научная фантастика это аутсайдерское искусство, на которое свысока смотрит официальная литературная культура и находиться в этом положении прекрасно. Она за пределами системы академической системы, связанной с искусством, за пределами постмодернизма, она даже заменяет постмодерн Антропоценом, историзирует и политизирует все, способна принять науку и использовать расширяющийся научный вокабуляр – в общем, есть много причин, почему научная фантастика это великий реализм нашего времени, и некоторые из них состоят в том, что она избежала ловушек либо благодаря своим усилиям, либо потому что другие не поняли и отвергли ее.

Я видел, что научно-фантастическое сообщество приняло инаковость намного раньше, чем мейнстримная американская культура и теперь я вижу, что оно наполнено молодыми людьми самых разных типов, которые используют научную фантастику, чтобы вообразить и призвать к будущему, которое будет лучшим для них. Недавно был очень глупый протест, будто бы научную фантастику захватили SJW – во-первых, это показатель огромного развития, во-вторых, в научной фантастике всегда была очень сильная тенденция отстаивания социальной справедливости. Так что на самом деле нет причин беспокоиться, какая несправедливость первична и всяком таком. Просто помните, что фронт широк и боритесь в том месте, которое значит для вас больше всего.

Перевела Анастасия Инопина

Оригинал: Big Echo 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

1 + 3 =