Всеми необходимыми средствами

1483095678190418820

Питер Фрейз

В начале 2017 года широко освещалась история о смерти Большого Барьерного рифа. Это природное чудо у побережья Австралии растянулось на более чем 100 000 квадратных миль. Риф строился и сохранялся на протяжении тысячелетий миллиардами крошечных организмов и сам поддерживает сложную популяцию водной флоры и фауны.

Сейчас риф стал очередной жертвой вызванного человечеством изменения климата. Виновником является феномен “обесцвечивания кораллов”, спровоцированного потеплением океанских вод. Коралловые полипы перегреваются и изгоняют водоросли из своих тканей, становясь белыми. Со временем это приводит к смерти полипов и, как следствие, смерти экосистемы рифа.

Проблема обесцвечивания кораллов известна уже какое-то время, но недавние исследования показали, что процесс происходит значительно быстрее, чем ожидалось — большие части рифа уже мертвы. В статье в New York Times от марта 2017 австралийский  ученый сообщает про обнаружение уровня разрушения рифа, который не ожидался в ближайшие тридцать лет.

Реакции на эту историю следовали предсказуемому экологистскому нарративу. Для некоторых это была вода на мельницу зеленого морализаторства, очередное неопровержимое доказательство необходимости перехода к нулевому уровню выбросов углекислого газа. Для других это был угнетающий призыв к нигилизму. В конце концов, это была последняя демонстрация того, что изменение климата происходит намного быстрее, чем предполагали даже наиболее пессимистичные ученые.  В таких условиях легко потерять веру в то, что политические институты способны противостоять кризису с необходимой скоростью.

Но была также и другая история о рифе, которая подсказала иное политическое видение в качестве ответа на климатический кризис. Группа исследователей из Сиднейского университета опубликовала работу, в которой они предложили защитить риф с помощью метода известного как “осветление облаков”.

Эту идею легко описать и, в то же время, она радикальна в своих экологических импликациях. Ее смысл в том, чтобы заставить облака отражать больше солнечного света. Это уменьшает количество света, достигающего поверхности Земли и, таким образом, охлаждает ее. Один из наиболее часто предлагаемых способов предполагает, что корабли, бороздя океаны, будут превращать соленую воду в частицы соли и распылять их в атмосферу.

Ученые предложили локальное использование осветления облаков, специально для защиты рифа. Они утверждают, что не допустив потепление на несколько градусов, возможно спасти риф.

Не известно, насколько это реалистично. Действительно, согласно последним подсчетам, время Большого Барьерного рифа истекло. Но исследователи предложили подход к климатическому кризису, который обсуждался на более широком уровне, подход особенно противоречиво воспринятый теми, кто озабочен разрушением экосистемы, поддерживающей цивилизацию.

Мир, который мы создали

Геоинженерия, по определению предложенном геоинженерной программой Оксфордского университета, — это “намеренное широкомасштабное вмешательство в природную систему Земли для противостояния изменению климата”. Осветление облаков это лишь один из возможных моментов на повестке дня. Эти предложения включают как уменьшение солнечной энергии, достигающей Земли, как это делает осветление облаков, так и активное извлечение углекислого газа из атмосферы с помощью определенного типа улавливания и хранения. Такие идеи привлекли интерес богатых инвесторов вроде Билла Гейтса и Илона Маска.

На этом моменте многие левые бегут с  корабля. От геоинженерии можно с легкостью отмахнуться, как от фантазии, наиболее абсурдного воплощения прометеевского заблуждения, что мы можем управлять природным миром. Даже если признать возможность таких стремлений, размышления о том, что воплощать их в жизнь будет наш правящий класс с характерной для него комбинацией краткосрочного мышления и пренебрежения к рабочим, довольно тревожны. И наконец, некоторые просто считают отвратительным обращаться с природой таким образом, нарушая метаболический процесс Земли.

С последним замечанием расправиться проще всего, но оно же, возможно, и наиболее важное. Необходимо признать, что долгое время мы были и продолжаем быть манипуляторами и управляющими природой. Даже те, кто с легкостью признают это, продолжают опираться на метафоры вроде уменьшения “углеродного следа” — как будто мы могли бы просто сбавить шаг и позволить природе восстановить себя. Парадоксально, но это наиболее антропоцентричная позиция из всех возможных, поскольку предполагает, что это извечное и природное состояние Земли — быть пригодной для человека. Но Бог не создал мир специально для нас. История природы безразлична к людям и любым другим живым существам. Для нее характерны хаотические изменения и массовые вымирания, а не гомеостатический баланс.

Тем более, мы уже изменили природный мир до неузнаваемости, во многом себе же во вред. “Ты сломал – ты и покупай”, как говорится в старом торговом выражении. И мы уж точно купили.

Таким образом высказывался в пользу геоинженерии научный журналист Оливер Мортон в своем письме “Планета преображенная” в 2015 году. В нем он разбирает популярную идею “антропоцена”. Термин, придуманный геологами, предположившими, что мы покинули период голоцена ради периода в истории, который особенно характеризуется трансформацией экосистемы людьми.

Существует географическая критика такого предложения, но существует также и серьезная политическая критика. Такие левые исследователи, как Эльмар Альтфатер, Андреас Мальм и Джейсон Мур поставили под вопрос весь концепт антропоцена. Лучше было бы, утверждают эти критики, назвать его капиталоценом, поскольку разрушение природы является следствием методов правящего класса накапливать капитал, а не человеческой цивилизации в целом.

Хотя этот аргумент основывается на солидном историческом анализе, он ограничен в роли политического руководства. Разговоры о капиталоцене похожи на аргумент исходящий из моральных принципов: Это вы, правящие элиты, разрушили мир, не мы! Как бы там ни было, любое общество, которое последует за капиталистическим, унаследует мир созданный предыдущим обществом — а мы создавали его дольше, чем многие люди осознают.

Книга Мортона иллюстрирует это способом вмешательства в природу, который получает гораздо меньше внимания, нежели круговорот углерода, способствующий глобальному потеплению, а именно круговорот азота.

Азот необходим для жизни и его много в атмосфере. Но чтобы быть пригодным для роста растений, инертные атомы азота должны быть «фиксированы» с другим элементом. Процесс, который миллионы лет осуществлялся исключительно почвенными бактериями. До тех пор, пока на пути не встал промышленный капитализм.

Все сводится к дерьму

История человеческого вмешательства в круговорот азота это в прямом смысле история дерьма. Наша история начинается в Европе 19 века с немецкого химика Юстуса фон Либиха. Это он отметил важность азота для роста растений, и, как следствие, поставки пищи. Более того, он обратил внимание на определенный способ, которым капиталистическая индустриализация прервала традиционный круговорот азота.

В аграрном обществе, пища потребляется там, где выращивается, а отходы, в виде навоза и компоста, возвращаются в почву. Но в викторианской Англии этот цикл был прерван индустриализацией, направившей большое количество людей в города. Там они потребляли пищу, выращенную в сельской местности. Их отходы вместо того, чтобы возвращаться в почву, выбрасывались на улицы Лондона, загрязняя город и разрушая фертильность почвы в сельской местности. Карл Маркс в изречении, позднее популяризированном Джоном Беллами Фостером, назвал это несоответствие в экосистеме капитализма “метаболическим разрывом”.

В свою очередь это вынудило Британию противостоять неотложной геополитической проблеме: недостаточной поставке экскрементов. На побережье Перу было открыто, что птицы тысячелетиями испражнялись на острова, где из их отходов возникло огромное количество богатой азотом субстанции, известной как “гуано”. Она могла использоваться как удобрение, замена утраченного азота в урбанизированной экономике. А также как способ избежать мальтузианского ограничения для определенной территории прокормить растущее население. Во времена “гуано-империализма” велись войны для защиты этих поставок – но к концу 19 столетия они практически истощились.

В этот момент капиталистическое общество совершило решающий скачок в управлении человеком круговорота азота. В 1909 году немецкий химик Фриц Габер разработал процесс искусственной азотфиксации в аммиаке, процесс, который до сих пор используется для коммерческого производства удобрений. Теперь было возможно избежать зависимости от экскрементов, но за определенную цену: процесс был чрезвычайно энергозатратный.  И вот мы вернулись к изначальному пункту климатического кризиса – до тех пор, пока производство энергии зависит от ископаемого топлива, вся еда, по своей сути, является нефтяным продуктом.

Спустя десятилетия мы живем в мире, в котором больше азота фиксируется на фабриках, нежели в почве. Как следствие, мы можем поддерживать население планеты в 7 миллиардов человек. Естественно это правда, что мы могли бы поддерживать это население более эффективно в условиях свободы от искусственного дефицита и отходов, созданных капитализмом. Создание дополнительного азота, как и выбросы дополнительного углекислого газа, имеют серьезные последствия для окружающей среды, с которыми ученые еще не научились справляться. Но трудно понять, как мы могли бы полностью отказаться от промышленной фиксации азота, первого крупного геоинженерного проекта человечества.

Планируя природу

Тем не менее, левая риторика больше фокусируется на снижении выбросов, чем на смягчении эффектов или адаптации к последствиям изменения климата. Возьмем, к примеру, книгу Наоми Кляйн “Это все меняет”, которая показывает одновременно как неотложность вопроса климатического кризиса, так и неспособность капитализма ему противостоять. Кляйн верно замечает, что требования перераспределения и справедливости, а также фундаментальные дебаты об экономических и социальных ценностях являются предпосылками для реальных решений относительно климата. Из этого следует ее предположение, что борьба за гарантированный минимальный доход может быть более насущной, чем технократическая политика вроде налога на углекислый газ. Но она также включила главу о геоинженерии, в которой предмет рассматривается с обычной левацкой реакцией пренебрежения, беспокойства и отвращения.

Название главы насмешливо спрашивает, является ли “ответом на загрязнение … загрязнение?”. Пренебрежительное отношение к предмету заявлено в самом начале. Тоже и с вступительной цитатой Вильяма Джеймса: “наша наука это капля, наше незнание это море”.

Справедливо. Но как мы видели, наше незнание привело нас туда, где мы сделали себя управляющими целой экосистемой, нравится нам это или нет. Так же, как нет простого пути отхода от индустриальной азотфиксации, сложно понять, как мы способны избежать все более усиливающейся зависимости от углекислого газа. Это тем более важно, если мы серьезно относимся к настойчивым утверждениям Кляйн и многих ученых, что изменение климата возможно более серьезное и стремительное, чем мы предполагали даже пару лет назад. Это значит, что даже если мы перейдем к нулевому уровню выбросов прямо сейчас, углекислый газ, который уже находится в атмосфере, там и останется и спровоцирует серьезные последствия.

Кляйн беспокоят дискуссии о геоинженерии по той же причине, что и многих левых экологистов: они угрожают отвлечь всех от задачи трансформации нашей энергетической, политической и экономической систем. Кляйн отмечает, что наиболее популярные агрессивные геоинженерные планы “не делают ничего, чтобы изменить основную причину изменения климата — накопление парниковых газов”. Это, без сомнения, правда.

Кроме шарлатанов вроде Ньюта Гингрича, никто не считает, что геоинженерия это альтернатива движению к энергетической системе с нулевым уровнем выбросов. Скорее, это часть стратегии “и то, и это”, соединениющей смягчение и адаптацию с декарбонизацией. Но политическое опасение состоит в том, что даже дискуссия об активных манипуляциях климатом дает прикрытие для тех, кто использовал бы эти схемы как оправдание для углеводородного капитализма и продолжение обычного ведения бизнеса. Учитывая это, некоторые левые задаются вопросом: не можем ли мы оставить это все до свершения экосоциалистической революции?

Но откладывая этот разговор, мы тем самым усиливаем наших врагов – и наших ненадежных друзей. В конце концов, не только жуликоватые технические предприниматели начали идти по пути к манипуляциям климатом. Аппарат глобальный неолиберальной власти также рассматривает вариант геоинженерии.

Возьмем к примеру “Геоинженерную инициативу Карнеги по управлению климатом” или C2G2. Это проект “Совета Карнеги за этику в международных отношениях”, НКО, истоки которой ведут в 19 век к барону-разбойнику Эндрю Карнеги. C2G2 имеет осторожный взгляд на геоинженерию, утверждая, что хотя они не “за или против исследований, тестирования или потенциального использования климатических геоинженерных технологий”, они все же видят необходимость в “более широкой общественной дискуссии о рисках, потенциальных выгодах, этических и управленческих вызовах, которые несет климатическая геоинженерия”.

В принципе, это кажется разумной, даже похвальной перспективой. Конечно, это желательней, чем верить неподчетным частным акторам. Но C2G2 это порождение транснационального капитализма, ее совет директоров состоит из функционеров ООН и негосударственных организаций. Если не вмешаться, то в “общественной дискуссии” о манипуляциях климатом будут участвовать те же элиты, которые дали нам такие транснациональные органы, как Всемирная торговая организация и Европейский союз.

Поэтому левые не могут игнорировать эти дебаты. Ведь геоинженерия на самом деле не настолько уникальна, или настолько отлична от целой плеяды вопросов, с которыми мы сталкиваемся на данный момент. Другая проблема в том, что этот вопрос глобального масштаба, пока наши движения остаются локальными по своему характеру. Выстраивание интернациональной солидарности необходимо, чтобы мы могли представить альтернативу как техно-утопическому, так и либерально-нгошному видению климатической политики.

Это одна из причин для открытой дискуссии о геоинженерии среди левых: если мы не займемся этим, то буржуазия просто сделает свою работу без нас. Но есть и другая причина. Хотя перспектива геоинженерии как отвлекающего фактора от необходимости прекращения использования ископаемого топлива важна, мы должны быть внимательны также и к другой ловушке. Простыми словами, те, кто пытаются подчеркнуть серьезность климатического кризиса, оказываются между двух противоречивых императивов.

С одной стороны, необходимо убедить людей, что, как утверждает заголовок книги Кляйн, это меняет все. Стремительное изменение климата это реальность, а капитализм может реагировать на это только неэффективными и бесчеловечными способами. С этой точки зрения, говорить о чем либо кроме немедленной необходимости перехода к нулевому уровню выбросов — это подпитывать заблуждения или лицемерные аргументы тех, кто считает, что мы не должны слишком много менять, и можем положиться на несколько технических исправлений, чтобы решить проблему.

Но акцентирование апокалиптичности имеет серьезные недостатки. Журналистка Саша Лилли предупредила об угрозах “катастрофизма”. Она утверждает, что “понимание уровня или серьезности катастрофы не обязательно направляет в русло радикальной политики”. Вместо этого, оно может провоцировать пассивность и оцепенение. Это может иметь форму принятия неизбежного конца или оптимистической уверенности, что нынешняя система неизбежно падет и будет заменена чем-то лучшим. Ни одно из видений не мотивирует к политическому действию.

Это причина для рассмотрения перспективы геоинженерии в левом контексте – не в качестве замены декарбонизации, но как часть большей картины экосоциализма. Создание этой картины имеет значение, потому что левые всегда мотивировали себя на немедленную борьбу, обращаясь к видению лучшего мира в будущем. И чтобы это видение было одновременно реалистичным и привлекательным сегодня, оно должно включать как прекращение загрязнения, так и активное вмешательство в климат. Иначе нам остается представлять будущее с аскетично суровой экономией в лучшем случае, и апокалиптическое вымирание в худшем.

Каким должно быть это вмешательство все еще вопрос научных дебатов, хотя он становится все более насущным. Мортон склоняется к программе распрыскивания частиц аэрозоля в верхних слоях атмосферы. Это должно уменьшить количество солнечной энергии, достигающей Земли и будет противостоять парниковому эффекту углекислого газа. Другие предложения включают активное извлечение СО2 из атмосферы и постоянное его захоронение. Даже массовое высаживание деревьев, абсорбирующих СО2, может рассматриваться как форма геоинженерии.

Некоторые, включая Кляйн, противостоят всему этому с позиции, что это навсегда свяжет нас с проектом экологического планирования под контролем человека, что “еще сильнее отдалит нашу экосистему от саморегуляции”. Но капитализм направил нас на этот курс уже давно. Она озабочена также экологическим аналогом ее известной “доктрины шока”, в которой “все виды разумной оппозиции исчезают, и все виды высоко рискованного поведения кажутся временно приемлемыми” перед лицом острого экологического кризиса.

Сравнение звучит правильно, но не тем образом, на каком настаивает Кляйн. Доктрина шока неолиберализма была ответом на реальный кризис послевоенного капитализма всеобщего благосостояния, который застиг левых совершенно неподготовленными. И если мы не подготовим всесторонний проект экологической реконструкции, то не покажется неразумным озабоченность тем, что правящий класс, техно-элиты вроде Билла Гейтса или бюрократы C2G2, придумают свой проект и воплотят его силой.

Ведь главное это не методы геоинженерии, а то, как и кем они будут применяться. Таким образом, геоинженерия напоминает генно-модифицированные организмы: не будучи неприемлемыми сами по себе, они потенциально чудовищны, когда развиваются капиталистическим агробизнесом с целью максимизации прибыли.

В ответ на обвинения в гордыне и прометеизме, необходимо подчеркнуть мысль, что мы принимаем неизбежность попыток “планировать” природу, но социалистический проект не собирается контролировать природу. Природа никогда не находится под нашим контролем, и всегда существуют непредвиденные последствия. Но также как мы не можем доверять рынку или политической элите автоматически создавать экономическую справедливость, мы не можем предполагать, что нетронутая природа предоставит нам мир изобилия и безопасности при этой или любой другой социальной системе. Так, в процессе достижения постдефицитного строя, который биолог и марксист Дэвид Шварцман назвал “солнечным коммунизмом”, мы возьмемся за расчистку беспорядка, вызванного капитализмом и создания более рационального, демократического и эгалитарного антропоцена, чем тот в котором обитаем мы.

Возможно, это не имеет значения. Возможно, изменение климата уже зашло слишком далеко и геоинженерия это лишь мечта – или хуже, что-то, что приведет к нежелательным  побочным эффектам, которые просто ускорят нашу кончину. Но единственная альтернатива вере в лучшее, это готовность к худшему. Социалистический проект основывается на эмансипаторной надежде, что, говоря словами Интернационала, “мы новый мир построим”. Если так, то он не появится без нашего участия.

Перевела Катерина Данилова 

Оригинал: Jacobin 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

5 + 9 =