Подъем ленинистских правых

lenin-face-palm

Джихан Тугал

Победа правого популизма в Америке застала врасплох половину страны. Однако если поместить ее во всемирно-исторический контекст, она совсем не шокирует. Коротко говоря, периоды бума и спада неолиберальной эпохи исчерпали себя. Экономический кризис не превращается напрямую в более широкую политическую проблему, но идеологическая атака против всех форм коллективизма (после 1970-х ) лишила человечество центристских и левых способов стабилизации капитализма. Неолиберальный регресс и настойчивый антиколлективизм — это глобальные тенденции, и здесь я буду меньше говорить о них. В Америке за последние несколько десятилетий они усугублялись исторической миграцией популистского языка и политики слева направо. В результате левые не могут даже сформулировать правильную популистскую повестку (не говоря уже о спасении капитализма или его свержения), в то время как правая повестка полна энергии, духа и обещаний — пусть и не реальных решений.

Либерализация левых

Левые уже не могут убедительно говорить в популистским стиле. Они не знают, как это делать. В любом случае, большинство их идеологов не хотят. Чтобы понять всю скудность популистских настроений среди американских левых, нужно взглянуть на предысторию антипопулизма нашей эпохи.

Как ни парадоксально, я прослеживаю этот регресс к тому, что, казалось бы, выглядит самым демократическим восстанием 20-го века: 1968 (каким он был на Западе). Наряду с его антикапитализмом 1968 год был восстанием против этатизма и бюрократических эксцессов сталинизма, социал-демократии и Нового курса. Хотя и оправданное во многих отношениях, антибюрократическое настроение этого момента в конечном итоге привело многих к извлечению неправильных уроков из краха этатизма и победы (нео)либерализма. 1968 год был необходимой ошибкой. Правые пришли в себя после нее. Левые нет.

У двух основных наследников 1968 года на Западе — леволиберальных и автономистских / анархистских движений развилось неискоренимое подозрение не только к организации, идеологии и руководству, но и к тому, чтобы говорить от имени большинства “народа”. Такие разговоры (и политика) стали клеймится “тотализирующими” и тоталитарными (крайне левыми) или “безответственными” и бесполезными (либеральными левыми). За исключением Южной Европы (где левый популизм вернулся на сцену, но без классовых, идеологических и организационных опор) и Латинской Америки, правые заняли возникшую нишу.

Побежденный в теории, либертарный дух 1968 года подогревал антиэтатизм неолиберализма. Но более вредным результатом стал последующий раскол левых между постмодернистским нигилизмом и левым либерализмом.

Чем был проект левого либерализма? Хотя и будучи глобальным по своим причинам и проявлениям, левый либерализм обрел свои самые чистые выражения в Соединенных Штатах и Великобритании. Ключевым словом было включение, заменившее равенство. Вдохновленные такими социологами, как Энтони Гидденс, новые центристы (новые лейбористы и клинтонисты), сосредоточили усилия на том, чтобы за столом было больше людей. За три десятилетия включение увеличилось с точки зрения расы, гендера и сексуальной ориентации, но сам стол уменьшился. Так что да, чернокожие и латиноамериканские мужчины и женщины, даже мусульмане, занимают видные позиции в тех учреждениях, о которых раньше не могли и мечтать, но численность черных и латиноамериканских заключенных в США увеличилась, так же как и число мусульман, переживших бомбардировки, эмбарго и голод из-за действий Соединенных Штатов.

Левый либерализм обращался к (более обычным) меньшинствам через целевые программы социального обеспечения, но поскольку демократические лидеры избегали забирать у больших акул, это можно было сделать только путем дальнейшей виктимизации белых, отодвинутых от уменьшающегося стола. Пониженные в статусе белые стали восприниматься как куча расистов, “сборище изгоев общества”, людей, с которыми мы больше не можем разговаривать (реальность, создаваемая самим проектом).

Саморазрушение левых

В результате меньшинства не мобилизуются и не организуются на постоянной основе (знаменитые “потерянные” голоса черных на выборах в 2016 году в США), пониженные в статусе белые не доверяют обеим партиям, но считают либералов более отвратительными. До подъема Сандерса, респектабельные левые (как либеральные левые, так и прогрессисты) угодили в эту либеральную игру “многообразия” и “включения”. Эти укоренившиеся политические настроения делают сценарий “Нового курса” крайне маловероятным.

А что дальше? Несмотря на сильную неприязнь либеральных левых, многие радикальные интеллектуалы и активисты разделяют их торжество “конца идеологии” и организованного лидерства (что породило “ризомы” левых и электорализм среди прогрессивных демократов). От битвы в Сиэтле до Оккупая американские левые старались не только избежать организованного руководства, но и подорвать его. Поэтому, когда центр рухнул, правые были гораздо более подготовлены. Прежде всего, правые не отказались ни от идеологии, ни от организованного руководства. На словах они боролись против обоих, но при этом скрыто формировали идеологии, организации и лидеров.

В то время как левые похоронили все, что осталось от идеологий и организаций 1968 года (даже прославляя 1968 год за его либертарный и контркультурный дух), американские правые были организованы как восстание против 1968 года. Но в отличие от остатков революции претендующих на борьбу, правые были организованы и идеологичны. Их успех в смещении мейнстрима далеко вправо фактически основывался на отвергнутых стратегиях и тактике одного забытого крыла 1968 года: особом прочтении ленинской теории революции.

“Ленинизм 21-го века” американских правых

Увольнение Стива Бэннона — ведущего интеллектуала американских альт-правых, перед первой годовщиной президентства Трампа оказалось ложным облегчением. В действительности, приключение Бэннона в Белом доме было всего лишь одним из этапов долгого пути — миграцией революционно-популистского языка, тактики и стратегий слева направо. Сообщается, что Бэннон сказал: “Я ленинист. Ленин … хотел уничтожить государство, и у меня та же цель. Я хочу, чтобы все разрушилось и уничтожить весь сегодняшний истеблишмент”. Но в чем состоит этот ленинизм? В сложной демократии ленинизм может утверждать себя только как популизм долгой революции. На протяжении десятилетий социальная наука настаивала на том, что из-за укоренившихся институтов никакая третья партия не может преуспеть в США. Этот “научный факт” привел к самодовольной уверенности среди либеральных левых и автономистов / анархистов (которые находят в этом дополнительное оправдание, их подчиненности неолиберализму и уклонению от организованной политики). Американские крайне правые опровергают этот “факт”. Они как будто следуют указаниям сжатой версии ленинской работы (1902) «Что делать?» 21-го века, начиная с предложения: “Если вы не можете построить партию, парализуйте партию, окружите и захватите”. Они сделали все три вещи одновременно. Наша воображаемая, переработанная “Что делать?” затем продолжила бы: “Прежде чем вы станете в партии лидерами де-юре, убедитесь, что все ее институты ослаблены”. Если бы движение “Чаепитие” (популистская группировка среди республиканцев) не парализовало республиканский истеблишмент, последний был бы способен остановить Трампа.

Американский правый популизм — это ленинизм в демократических условиях. В отличие от русских большевиков, которым пришлось избегать почти всех открытых обществ и политики, американские правые используют общество. Переосмысленное “Что делать?” поэтому скажет: “Организуйтесь в каждой ячейке общества. Не стоит недооценивать какое-либо место организации и политики, даже если оно (особенно если), похоже, принадлежит вражескому лагерю”. Правые научились не оставлять образование, науку и культуру монополии левых. “По возможности, присваивайте организационный ландшафт и идеологию вашего врага. Демонтируйте все, что вам не подходит”. Начиная с самого Эндрю Брайтбарта, основателя медиа-журнала “альт-правых”, правые читали авторов Франкфуртской школы, они сделали здравоохранение серьезным вопросом, и с подъемом Трампа и Бэннона они обещают рабочие места и инфраструктуру.

Сегодня ленинистские правые не могут игнорировать существование других потенциально популистских сил на социальной карте, сколь бы слабыми они ни были. “Что делать?” 21-й века таким образом, завершится предложением: “Если определенные траншеи врага оказываются недоступными для любой из этих тактик, спровоцируйте сидящих в них на незрелые и незаконные действия”. Когда альт-правые съехались в Калифорнийский университет, Беркли и другие очаги остаточного влияния левых в начале 2017 года, либералы выступили в их защиту (во имя “свободы слова”), когда их атаковали крайне левые, не имеющие массовой базы. Либеральный энтузиазм по поводу “свободы слова” немного уменьшился после того, как альт-правый въехал на грузовике в толпу антирасистов в Шарлоттсвилле, но “Вашингтон пост” все еще подчеркивала насилие крайне левых и настаивала на свободах для альт-правых, когда последние вернулись в Беркли в сентябре 2017 года. Одним выстрелом было убито несколько зайцев: враг разделен, открылись его замешательство, отсутствие воли и слабость, его репутация запятнана, а сами крайне правые больше воодушевились.

Поскольку “государство” сегодня сложнее, чем может передать любое определение XX века, “разбить” его предполагает гораздо менее драматические действия, чем в 1917 году, по крайней мере на данный момент. Мы все еще не знаем, что правые приготовили ко времени, когда существующие институты станут полностью недееспособны, но скоро узнаем. Сразу после своего ухода Стив Бэннон объявил “войну” врагам, радостно добавив, что он возвращается к своему “оружию” (электронным СМИ). Популистская революция в стране укоренившегося (хотя и разлагающегося) либерализма — это тяжелая битва, и она обречена на неудачи. Но игра еще далека от завершения.

Перевел Дмитрий Райдер

Оригинал: Global Dialogue 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

6 + 4 =