Запутанный парадокс либерализма

Declaration of Independence, John Trumbull, wikimedia commons - Declaration_independence

Доменико Лосурдо

Доменико Лосурдо (Domenico Losurdo) — известный итальянский марксистский историк и философ. 

Перевела Олеся Покровская 

В этом коротком докладе я постараюсь объяснить содержание моей книги Либерализм: контр-история” (Controstoria del liberalismo). Написана она с определенной целью, чтобы ответить на вопрос: что такое либерализм? Вопрос может прозвучать излишним и провокативным одновременно. Каждый знает, что либерализм — это традиция мысли и политическое движение, в центре которого вопросы о свободе личности, любой личности. Но может ли это быть ответом на мой вопрос о сущности либерализма? Верен ли он?

Если это так, как мы можем классифицировать Джона К.Кэлхуна? Этот выдающийся государственный деятель, вице-президент США середины 19 века, аппелировал к Джону Локку и создал страстную оду индивидуальной свободе, которую он решительно защищал от любых злоупотреблений власти и посягательств государства. И это еще не все. Вместе с «абсолютным правлением» и «концентрацией власти», самоотверженно осуждал «фанатизм» и дух «крестовых походов», которым противопоставил «компромисс» как руководящий принцип подлинного конституционного правления. С неизменным красноречием, Кэлхун защищал права меньшинств. Несомненно, мы видим полный набор черт наиболее зрелой и привлекательной либеральной мысли.  С другой стороны, несмотря на это, Кэлхун презирал полумеры и нерешительность тех, кто сдерживал себя, считая рабство неизбежным «злом». Нет, Кэлхун провозгласил рабство «положительным добром», от которого цивилизации, возможно, не стоит отказываться. Он неоднократно осуждал нетерпимость и дух крестовых походов не для того, чтобы бросить вызов порабощению темнокожих или жестокости выслеживания беглых рабов, но исключительно чтобы заклеймить аболиционистов «слепыми фанатиками». Черные не были среди меньшинств, защищаемых им с такой энергией и правовой эрудицией. Так был ли Кэлхун либералом? Это дилемма. Отвечая на вопрос утвердительно, мы не можем больше поддерживать традиционный (и назидательный) образ либерализма как мысли о свободе и воли к свободе. С другой стороны, если мы отвечаем отрицательно, мы оказываемся в ситуации столкновения с новой проблемой и новым вопросом, не менее затруднительным чем первый.

Как следует нам определить Джона Локка? Как подчеркивает известный историк рабства Дэвид Б. Дэвис, Локк был «последним крупным философом, искавшим оправдание абсолютному и пожизненному рабству». Он приложил руку к черновикам конституции, в соответствии с которыми «каждый свободный человек Каролины должен обладать абсолютной властью и авторитетом по отношению к его негритянским рабам любой религии или убеждений». Тогда как Кэлхун был рабовладельцем, английский философ сделал значительные инвестиции в торговлю рабами, являясь акционером Королевской африканской компании. Мы не можем исключить Кэлхуна из либеральной традиции, если будем считать Локка либералом. Рассматриваемый нами парадокс становится все очевиднее: были ли отцы либерализма либералами?

Обсуждаемая проблема не ограничивается отдельными личностями. Эра классического либерализма отмечена ростом количества рабов. Как отмечает Робин Блэкберн в “Создавая новый мир рабства”, “общая численность населения, которое было рабами, в Америке соответствовала 330 000 в 1700 году, почти 3 млн в 1800 году, и достигло максимума, превысив 6 млн в 1850-х гг.». В середине 18 века Великобритания держала первенство по обладанию наибольшими количеством рабов (870 000). Это неожиданный факт. Хотя ее империя была куда более обширной, Испания оставалась позади. Второе место принадлежало Португалии, владевшей 700 000 рабов и ставшей, по сути, полу-колонией Британии: большая часть золота, добываемого бразильскими рабами оказывалось в Лондоне.

Что до США, это была одна из последних наций Америк, отменивших рабство. Оно играло значительную роль в истории страны, порожденной либеральной Американской революцией. В течении 32 из первых 36 лет существования Соединенных Штатов рабовладельцы занимали пост президента, включая Джорджа Вашингтона (великий военный и политический протагонист антибританского восстания), Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона (авторы Декларации независимости и федеральной Конституции 1787 года, соответственно).

Коротко говоря, тезис, на основании которого либерализм может рассматриваться как синоним свободы и защиты прав, не выдерживает проверки на прочность. Хотя реконструируя историю двух либеральных революций, мы обнаруживаем переплетение риторики свободы и реальности рабства черных.

Переплетение риторики свободы и реальности

Такое переплетение парадоксально и весьма неудобно. Поэтому склонность его затушевывать весьма понятна. К примеру, Ханна Арендт аргументирует следующим образом: следует признать, что рабство сыграло значительную роль в американском обществе, но, в то же время, «безразличие» по отношению к условиям черных было исторической нормой по обоим берегам Атлантики. Утверждение далеко от правды. Во времена Американской революции, мы можем увидеть жесткую критику этого института у таких авторов как Кондорсе во Франции или Джон Миллар в Шотландии.  Как отмечал Кондорсе, «американский [колонист] забывает, что негры — люди, он не связан с ними никакими моральными отношениями; для него они просто объекты прибыли… и таков избыток его глупого пренебрежения к этому несчастному виду, что вернувшись в Европу, он не может скрыть возмущения, видя, что они одеты как люди и находятся рядом с ним». Миллар осуждает «шокирующее варварство, которому часто подвергаются негры в наших собственных колониях». Но наиболее значительный свидетель, вероятно, французский защитник рабства, Пьер Малуэ, который с горечью отмечал свою изоляцию: «чрезвычайно могущественная империя общественного мнения… теперь предлагает свою поддержку тем во Франции и Англии, кто набрасывается на рабство черных и добивается его отмены».

Фактически, тезис, сформулированный Арендт, может быть даже перевернут. В классическую эпоху либерализма мы наблюдаем не только расцвет рабства, но такой расцвет, который характеризует полная и беспрецедентная дегуманизация раба. Триумф рынка превращает рабов в личное имущество; семья такого раба несущественна; любой отдельный член такой семьи может быть приобретен и продан. Победа рынка была победой рабовладения. С расцветом либерализма и секуляризаций корона уже не могла навязывать уважение к семье рабов или накладывать другие ограничения на рабовладельца во имя религии; помехи власти политической над частной собственностью полностью исчезли. Владелец мог распоряжаться своей собственностью, включая рабов, безо всяких ограничений. В то же время, накануне возникновения представительных органов и самоуправления, мы видим принятие крайне ограничительного закона, запрещающего межрасовые сексуальные отношения и заключение брака, приравнивая их к преступлению. Мы видим создание системы правил касты наследственных рабов, определяемых цветом их кожи. Так триумф рабовладения становится триумфом расового рабства.

Многие современники осознавали происходящее. Британский аболиционист Джон Уэсли писал, что «американское рабство» было «наиболее отвратительным из всего, что когда-либо происходило под этим солнцем». Это признавал и Джеймс Мэдисон, один из отцов Американской революции, рабовладелец и либерал, который отмечал, что «наиболее угнетающая из когда-либо существовавших власть, осуществляемая человеком по отношению к человеку» — власть, основанная на «не более чем отличиях в цвете кожи» — была установлена «в один из наиболее просвещенных периодов времени».

Интеллектуальный вызов

Переплетение свободы и рабства стало интеллектуальным вызовом уже после Американской революции. Чтобы объяснить это, мы можем сравнить два путешествия в Соединенные Штаты, совершенные Алексисом де Токвилем и Виктором Шельшером. Первое хорошо известно. Второе не менее важно. После революции в феврале 1848, Шельшер стал министром французского правительства и главным сторонником окончательной отмены рабства во французских колониях. Оба посетили Соединенные Штаты примерно в одно и то же время, и оба отметили то переплетение, о котором мы ведем речь. С одной стороны, для белого населения существовали законы, самоуправление, возможности участия в политической жизни и т.д. С другой, оба отмечают не только рабство черных, но также и истребление местного населения. Анализируя социальные отношения и противоречия этого общества, Токвиль и Шельшер оба демонстрируют интеллектуальную честность. Однако их выводы абсолютно противоположны. Обращая внимание, в первую очередь, на белое сообщество, Токвиль в названии своей книги говорит о «демократии в Америке» и прославляет Соединенные Штаты как наиболее свободную страну мира. В противоположность ему, Шельшер крайне негодует о существующем среди белых «предубеждении против цвета кожи», и пишет, что люди в Соединенных Штатах могут считаться «самыми жестокими хозяевами на земле». «Не существует жестокости самого варварского из времен, которая не совершалась бы рабскими штатами Северной Америки». За кем правда: за Токвилем или Шельшером? Возможно, они оба неправы. Ни один из них не смог объяснить особенности переплетения свободы и рабства.

1ab07688500bf8ab7347ac82ac70986d

Итак, как бы мы могли бы определить этот политический и социальный строй? Следуя предложению американских историков и социологов, можно говорить об особой форме этнической демократии («Herrenvolk democracy»), которая применялась исключительно по отношению к «расе господ». Только так мы можем понять сложные взаимоотношения между свободой и рабством, характеризующие общество Соединенных Штатов и историю либерализма.

Негативные последствия и для белых

Я уже сказал, и Токвиль, и Шельшер ошибались в своих оценках американского общества. Но теперь я обязан добавить, что первый был куда больше неправ, чем второй. Почему? Даже абстрагировавшись от условий существования черных и коренного населения –если мы рассматриваем только белое население – удобное заключение Токвиля обладает существенным недостатком. Причина проста. Абсолютная власть над черными в конечном счете повлекла за собой негативные, и даже драматические последствия и для белого населения.

Обратимся к Токвилю: черных было «запрещено… под угрозой серьезного наказания, учить читать или писать». После восстания рабов, которое возглавил Нат Тернер, предоставление рабу бумаги и пишущих материалов стало считаться преступлением. Но такие расистские меры имели последствия как для черных, так и для белых. Особое значение имел закон, запрещающий межрасовые сексуальные отношения и браки. Посмотрим на Пенсильванию в первые десятилетия 18 века (десятилетия, последовавшие за Славной революцией и рождением либеральной Англии). Любой свободный чернокожий, пойманный на нарушении запрета на смешанные браки (как это будет названо позднее), рисковал быть проданным в рабство. Это влекло серьезные последствия для белого партнера, вынужденного страдать от принудительного расставания с возлюбленным и устрашающего наказания, которое его ожидало. В соответствии с законами Нью-Йорка, все дети, рожденные матерью, находящейся в рабстве, считались рабами. Как было справедливо отмечено, порабощая «их детей и детей их детей», белые фактически «порабощали самих себя».

Но это еще не все. В соответствии с положением, принятым в Вирджинии в начале 18 века, наказаны могли быть не только непосредственно вовлеченные в неподобающие сексуальные и супружеские отношения: «крайне жесткие наказания» ожидали священнослужителей за узаконивание межрасовых семейных связей. Таким образом, в некотором смысле это коснулось и самой свободы религии.

The_New_Union_Club_Being_a_Representation_of_what_took_place_at_a_celebrated_Dinner_given_by_a_celebrated_society

Сейчас мы можем лучше понять глубину правды наблюдений Маркса и Энгельса, относительно того, что люди не могут быть свободны, подавляя других. Меры, потребовавшиеся для сохранения рабства, привели к ограничению свободы самих свободных белых людей. Как отмечал Шельшер, линчевание угрожало любому, кто осмелился оспорить «несправедливую собственность» и «требовать свободы для всех людей».

Здесь можно провести сравнение. Ситуация в Вирджинии сразу после восстания рабов 1831 года была описана следующим образом: «военная служба [белых патрулей] осуществляется днем и ночью, и Ричмонд теперь напоминает осажденный город… Негры… не отваживаются общаться друг с другом под страхом наказания». В письме, написанном в конце 1850 года, Джоэл Р.Пойнсетт описывает ситуацию на Юге в годы, предшествующие Гражданской войне: «Мы действительно заражены этой атмосферой, пропитанной безумной жестокостью… Существует сильная коалиция, испытывающих отвращение к жестокости людей и дикости предпринимаемых мер, но она напугана до покорности – боится даже обсуждать с другими, которые разделяют те же взгляды, опасаясь предательства». Современный историк, обратившийся к показаниям Пойнсетта, делает вывод о том, что страх вынуждал даже минимальное инакомыслие «держать за зубами язык, закрывая глаза на сомнения и хоронить возражения».

Британская империя и рабство

До настоящего момента речь шла, главным образом, о Соединенных Штатах. Но является ли демократия господствующей расы исключительно американским институтом? Давайте обратимся к анализу политического и социального порядка Англии. Здесь рабство также играло значительную роль в истории страны. По крайней мере, до отмены рабства в колониях, в Британской империи мы видим нечто весьма напоминающее демократию господствующей расы. Правда отмена рабства в британских колониях произошла за 30 лет до освобождения рабов в Соединенных Штатах, но не следует забывать о том факте, что в британских колониях «кули», чернорабочие из Индии и Китая, пришли на место бывших черных рабов. Неслучайно по прибытии в британские колонии, кули размещались в помещениях, предназначенных для рабов. В Британии 1840, лорд Джон Рассел выражал свое беспокойство созданием «новой системы рабства». Но уже в 1834, когда в британских колониях рабство было отменено, либеральный автор Эдвард Гиббон Уэйкфилд признавал, что «желтые рабы» (имея ввиду кули) стали замещать собой «черных», точно также, как последние когда-то пришли на смену «красным рабам».

В действительности демократиями господствующей расы отмечена вся история Запада как такового. Возьмем, к примеру, либеральную Францию в 1830-х и 1840-х, и классического либерального автора, Токвиля. Чтобы осуществить завоевание Алжира, он был готов пойти на крайние меры. Он критиковал тех во Франции, кто считал «предосудительным, что зерновые сожжены, хранилища опустошены, и, наконец, эти безоружные мужчины, женщины и дети захвачены. Для меня это вынужденная необходимость, которую должен принять каждый народ, согласный воевать с арабами». Токвиль без колебаний выдвигает радикальный лозунг: «разрушить все, что напоминает о постоянном собрании народа, или другими словами, город. Я верю, что чрезвычайно важно не позволить ни одному городу выжить, или возникнуть в регионе подконтрольном Абд-эль-Кадеру» (лидеру сопротивления Алжира).

Рекомендуя такой радикальный подход, Токвиль следует американской модели войны и мира. В письме американскому другу, Фрэнсису Либеру, он пишет: «Невозможно обсуждать колонизацию Африки, не рассматривая те прекрасные примеры, которые предоставляют Соединенные Штаты в этой сфере». В Алжире также «общественная собственность племени не основана на каких-либо титулах». Нет проблемы в экспроприации у местных и в резервировании «наиболее плодородных земель» для французских колонистов. Чтобы привлечь колонистов, «в первую очередь, необходимо открыть перед ними прекрасную возможность сделать состояние». Конечно, не существует равенства между французскими колонистами, с одной стороны, и местными, с другой. В Алжире необходимо представить и реализовать «два очевидно разных набора законов», поскольку «мы столкнулись с двумя очевидно разными обществами. Имея дело с Европейцами, ничто не мешает нам обращаться с ними так, словно они здесь одни; принимаемые для них законы должны всегда применяться только к ним».

Теория меньшинств

Во французской колониальной империи, мы опять же наблюдаем логику и реальность демократии господствующей расы. Отмечая первую Опиумную войну как демонстрацию непреодолимого могущества Запада, Токвиль с энтузиазмом говорит о «порабощении четырех пятых мира одной пятой». Здесь либерализм очевидно предполагает форму теории, которая отказывает в свободе подавляющему большинству человечества. В другом случае, Токвиль подчеркивает, что «некоторым представителям человечества» (с Запада) было предназначено стать «правителями всего их вида» (человечества во всей его полноте), что было «очевидно предопределено самим Провидением».

Джон Стюарт Милль обладал, возможно, более трезвым взглядом, нежели Токвиль. Но даже он не сомневался в том, что Запад обладает правом и обязанностью осуществлять «деспотизм» по отношению к «расам» «незрелым», вынужденным демонстрировать «полное повиновение», чтобы встать на путь прогресса. Мысль, которую Милль решительно подчеркивает: «интенсивный деспотизм» Запада по отношению к отсталым народам или «варварам» был в интересах цивилизации. «Прямое подчинение» таких «отсталых народов» по отношению к «более высокоразвитым» уже стало «распространенным», но могло быть «всеобщим». В очередной раз мы наблюдаем диалектику, согласно которой либеральная теория свободы оборачивается оправданием и чествованием деспотизма, который западное «общество свободы» призвано реализовывать в глобальном масштабе.

До настоящего момента я не обращался к рабочему классу метрополии. Теперь нам следует сфокусировать внимание на нем, анализируя условия рабочего класса, прежде всего, в Англии. Маркс отмечал, что современные индустриальные рабочие в условиях капитализма являются современными рабами – оплачиваемыми рабами. Только ли это литературная метафора? В 1864 году Saturday Review отмечает, что бедняки в Англии образовали «отдельную касту, расу», будучи помещенными в социальные условия, которые не подвергаются никаким изменениям «с колыбели до могилы», и были отделены от остального общества барьером, напоминающим тот, что существует в Америке между белыми и черными.

Ожидается, что английский бедняк или ребенок всегда помнит условия, в которые Бог его поместил, как это ожидается от негров, что они помнят кожу, которая была дана им Богом. Отношения в обоих случаях – это отношения вечного превосходства и   вечного подчинения, руководителя к подчиненному, и ни капли любезности или добродетели не способно изменить таких отношений.

Социальное разделение это, в то же время, и вид расового разделения. Социально-расовая изоляция, похоже, разделяет рабочий класс и более высокие классы. В Англии 18 века у герцога Сомерсета была карета, перед которой скакали всадники, обязанные расчищать дорогу, чтобы избавить благородного человека от раздражающих встреч с плебеями и их взглядов. Век спустя, когда английский экономист Нассау Уильям Сениор посещал Непал, он был возмущен смешением классов: «В холодных странах низшие классы остаются дома; здесь они живут на улицах». Что еще хуже, они были так мало отделены от высших классов, что жили в погребах аристократических зданий. Что в итоге? «Вы никогда не можете быть вдали от взглядов или, более того, контактов с отталкивающей дегенерацией».

Рабочие классы, исключенные из свободы

Как люди из колоний и люди, родившиеся в колониях, рабочий класс метрополии также не был частью сообщества свободных. Он был исключен как из свободы позитивной, так и из негативной.

Такое исключение кажется очень понятным обитателям работных домов, где безработные, бродяги и попрошайки были заключены. Джереми Бентам неутомимо восхваляет преимущества работных домов, за которыми он видел будущее, помещая это учреждение в здание сродни «паноптикуму», что позволяет директору осуществлять секретный, тотальный контроль, наблюдая за каждым аспектом поведения обитателей в любой момент времени. Таким образом, общая экономическая эффективность всего этого института будет возрастать:

Как другой производитель может удержать своих работников, в сравнении с тем, как смог бы мой производитель [в работном доме]? Какой другой хозяин может ограничить своих работников, если они ленивы, до ситуации, близкой к голоду, не боясь, что они уйдут к другому? У кого еще работникам никогда не удастся быть пьяными, пока хозяин не позволит ему этого, и кто избавлен от необходимости повышать их зарплаты, которые они вынуждены принять, какими бы ни были жалкими гроши, поскольку это все равно в их интересах?..  И какой другой хозяин или производитель имеет возможность наблюдать за происходящим постоянно, а в жизни столько, сколько сочтет правильным, и контролировать каждый взгляд и движение любого из своих работников?

 Без негативной свободы, обитатели работных домов могут даже стать объектом экспериментов. Наилучший материал для экспериментов – дети отбросов общества, как пишет Бентам: «инспектируемый дом, которому было предназначено несколько детей с их рождения, может позволить достаточное количество экспериментов». Стоит упомянуть один из них. Закрыв детей правонарушителей и «подозреваемых» в работном доме, можно, отмечает Бентам, создать «класс туземцев», который будет отличаться трудолюбием и послушанием». Если раннее супружество было принято внутри класса, обращаясь с потомством как с подмастерьями, пока они не достигнут зрелости, работные дома и общество располагали бы неистощимым резервом рабочей силы высочайшего качества. Другими словами, посредством «самой мягкой из всех революций» — сексуальной революции — «класс туземцев», увеличиваясь и наследуя от одного поколения к другому, превратился бы в расу туземцев.

Здесь можно сделать общее наблюдение. Как много было написано книг, порицающих трансформацию революционной утопии в отвратительную антиутопию? Тот же процесс имел место в истории либерализма, но с значимой разницей. «Самая мягкая из всех революций», воображаемая Бентамом, продемонстрировала свои отвратительные черты с самого начала. Всегда с целью производства класса или расы работников, послушных, насколько это возможно. Во Франции Эммануэль-Жозеф Сийес тоже потакал евгенической утопии (или антиутопии), еще более радикальной чем Бентам. Французский либерал вообразил «скрещивание» (croisement) обезьяны и «черных» для создания прирученного существа, адаптированного к рабскому труду: «новая раса человекоподобных обезьян».

Хотя класс или раса покорных работников очень полезна, низшие слои могут быть вредными или абсолютно невыносимыми для общества. В 1764 году Бенджамин Франклин пишет доктору: «Половина спасенных Вами Жизней не стоят того, т.к. были бесполезными; и почти другая Половина не должна быть спасаема, т.к. вредна. Ваша Совесть никогда не намекает Вам о Неправедности существования в постоянной Борьбе против Планов Провидения?» Век спустя, Токвиль мечтает о пламени, которое, возможно, сожжет «тюремный мусор» как «крыс».

Проблеск социал-дарвинизма

Как мы можем наблюдать, то, что сейчас мы назвали бы проблеском социал-дарвинизма, присутствовало в либеральной мысли с самого начала. Однако элемент социал-дарвинизма усилился, когда. народные классы, сбросив традиции своего подчиненного положения, вмешались в действие на политической сцене, чтобы заявить о своих правах. Герберт Спенсер осуждал любое вмешательство государства в экономику, аргументируя это тем, что никому не следует расстраивать космический закон, требующий уничтожения негодных и неудачников: «все усилия природы направлены на то, чтобы избавиться от такого – очистить мир от них, и освободить место для лучших». Все люди подчинялись божественному правосудию: «если они созданы для жизни, они будут жить, и поэтому они должны жить. Если они недостаточно хороши для жизни, они умрут, и это к лучшему». Подобное отношение можно найти у многих либеральных авторов.

Каждый шаг борьбы рабочих за признание встречает противостояние со стороны либеральной элиты. К примеру, Токвиль осуждал учреждение профсоюзов, регулирование и сокращение рабочих часов как нарушение свободы.

Кем же были главные участники борьбы против расовой дискриминации и расового государства? Либералы ими не были. Как известно, отмена рабства во французских колониях произошла в результате великой революции рабов в Сан Доминго, и возглавил ее Туссен Лувертюр. Что до отмены рабства в британских колониях и в США, в этих случаях также решающая роль была сыграна не либералами. Именно в либеральных кругах была распространена критика аболиционизма или, по крайней мере, аболиционистского радикализма. Возможно, наиболее распространенное мнение либеральных кругов было выражено Фрэнсисом Либером, который осудил аболиционистов как «якобинцев», заключив, что: «если люди должны иметь рабов, им следует и сохранять их». Действительно, крайне либеральный взгляд: собственность, включая рабов, считалась вопросом частной жизни.

Либерализм в наше время

До сих пор речь шла о истории либерализма. Но кто-то может возразить: в чем сегодня смысл приведенных историй? Частичное освобождение рабочего класса, жителей колоний, женщин не стало спонтанным результатом эволюции либерализма. Даже в начале 20 века, до Октябрьской революции, дискриминация, основанная на частной собственности и благосостоянии, не исчезала (в Англии, к примеру, Палата лордов по-прежнему представляла собой монополию дворянства и высших слоев буржуазии); женщины повсюду не имели политических прав; режим превосходства белых был характерен не только для Соединенных Штатов, но и отражал отношения между Западом и остальным миром. В 20 веке три значительных вида дискриминации (против народных масс, жителей колоний, женщин) были отменены. Но сейчас, после отступления или ослабления угрозы, представленной социалистическим духом рабочего движения, мы не можем пренебречь следами контрреволюции на Западе. В Европе, шаг за шагом, разрушается государство благосостояния. Практическому разрушению также сопутствует и сдвиг в теории. Уже в 1970 годах Фридрих Хайек критиковал «экономические и социальные права», провозглашенные Всеобщей декларацией прав человека ООН в 1948 году, как результат разрушительного влияния, оказанного «Русской марксистской революцией».

На международном уровне мы увидели возвращение войны как «нормального» инструмента международной политики. Эти войны легитимизированы и даже провозглашены «гуманитарной интервенцией». Коротко говоря, страны, ставшие их целью, не рассматриваются как имеющие суверенитет, как некогда и колонии.

Сегодня мы видим сопротивление, иногда робкое, в других случаях решительное, разрушению «экономических и социальных прав», колониальным и неоколониальным войнам. Противником в этой борьбе является правящий класс и идеология, восхваляющая его либерализм. По этой причине я полагаю, что истинная картина либерализма и его истории может быть полезной движению сопротивления, в котором мы нуждаемся больше чем когда бы то ни было.

Оригинал: Isreview 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

9 + 7 =