Мрачность, надежда и история

rsz_dcondren-algiers-hi-02-1ef51e40bc0955ed8adf5f8b4269e5ed769ffb4d-s900-c85

 

Рано или поздно каждый артист задумывается о своем предназначении. Значит ли он что-то? Если да, то для кого и что? Что такое быть актуальным? А поскольку мир стремительно меняется, сможет ли его искусство, музыка, слова оставаться значимыми?

Участники Algiers задаются такими вопросами сознательно, и понимают, что делать это – значит одновременно испытывать и создавать напряжение. Одна из причин, побуждающих к такому примечательному действию то, что их понимание совмещает идейность и конструктивный подход. Намеренно вызываемые лирикой и саундом образы их первого одноименного альбома расположились в широком диапазоне от безрассудных, актуализированных лозунгов 1968 года до нарушенных обещаний панк-рока; от южной госпел-готик традиции, — переплетенной с воинственной борьбой движения Black Power, — до гигантского вопросительного знака, нависающего над возможным завершением позднего капитализма.

Их второй, недавно вышедший альбом The Underside of PowerОбратная сторона власти») продолжает попытки разобраться в этих темах, метафорах и вопросах. И хотя не похоже, чтобы авторы стали ближе к ответу, чем кто-то из нас, честность и настойчивость, с которой они взялись за изучение возможных вариантов, делает их альбом увлекательнейшим и поистине уникальным подходом к постоянному эксперименту музыки и радикальности. И это, несомненно, одна из причин, по которой The Underside of Power обосновался на вершинах топовых композиций.

Red Wedge пообщались с двумя участниками Algiers  — Франклином Фишером и Райаном Маханом, подняв значительное число вопросов. Как и прежде, никаких определенных ответов. Мы, как и всегда, можем увидеть здесь очевидное: песни не разрушат капитализм, но мы не можем представить общество за пределами капитализма без песен. Между ними существует многое, что следует прояснить, поэтому было бы неплохо послушать, что скажут об этом участники группы.

Перевела Олеся Покровская

***

RW: Пресс-релиз нового альбома содержит цитату Бертольта Брехта, которая стала звучать все чаще: «В темные времена, будут ли звучать песни? Да, будут звучать песни. О темных временах». Первый же вопрос – почему? Зачем петь в темные времена?

Райан Махан: Глубоко копнули с самого начала! Но я думаю, что это прекрасный вопрос. Когда речь идет об отношениях между искусством и политикой, и музыкой и политикой. Я думаю, что эта цитата резонирует так сильно со мной, с нашей командой, потому что мы постоянно поглощены историей, историей угнетенных. Это дало энергию нашей музыке, это ее нерв, ее саунд. Это также и выражение разочарования, поэтому на каком-то уровне существует и катарсис. Но для нас это также и дискурс, позволяющий привлечь в музыку что-то из повседневности, в которой мы подвергаемся бомбардировкам образами и медийной ерундой. Думаю, важно, что мы используем все это, чтобы петь о темных временах, если вы меня понимаете.

RW: Правильно ли будет сказать, что есть что-то в песнях о темных временах, что поворачивает нас к свету?

Райан: Смысл использования кого-то вроде Брехта в том, что он всегда смотрел в будущее и в будущее политики.  Это не просто нигилистская толкотня в темноте. Чтобы использовать музыкальное прошлое для создания чего-то значимого сегодня, и того, что будет иметь значение в будущем, думаю, это важно. Искусство и поп-музыка – в конечном счете, то, что делаем, это поп-музыка – это все формы дискурса. Когда я был ребенком, я слушал панк-группы вроде Minor Threat или Crisis, и это научило меня определенным вещам. Тоже самое с рэпом. Chuck D и KRS-One говорят о хип-хопе как об инструменте, о том, как хип-хоп может научить определенным вещам. Это важно — выражать гнев и разочарование, но думаю, также важно и поворачиваться к свету.

В нашей музыке всегда присутствовал этот импульс, более общее желание эмансипации и освобождения, то, как могло бы выглядеть другое будущее. Но для меня в этом есть осязаемая печаль и меланхолия. Музыку будет всегда преследовать ее неспособность привести к эмансипации, так же как и окончательный провал любого движения в истории по ниспровержению власти. Выбор названия группы – Algiers – в некотором смысле объединяет это. Было время сразу после освобождения Алжира, когда город стал связующим звеном всех освободительных движений, имевших зарубежные офисы в Алжире: Черные пантеры, Организация освобождения Палестины, другие радикалы и движения третьего мира по всей планете. Но этого больше нет. Когда я об этом думаю, это вдохновляет меня играть на струнах, соединяющих музыку с историей. Столкновение такого количества разных времен и мест.

Франклин Фишер: Причина, по которой у нас есть культура, искусство – в том, что это обращается к человеческому внутри нас, и обращено к экзистенциальным мучениям. Музыка ведет человека сквозь темные времена. Подумайте о рабочих песнях, о песнях рабов, к примеру. А это определенно темные времена. Я не думаю, что кто-то получает удовольствие сейчас за исключением дураков и жадных обитателей верхушки общества…

maxresdefault

Кадр из клипа на песню «The Underside of Power»

Райан: Есть некоторые свиньи, которые наслаждаются прямо сейчас…

Франклин: Это нечто, что сопровождает желание выживать и жажду жизни, ощущения себя живым и страдания. Особенно с тем, через что проходит нынешнее поколение, это одна из немногих вещей, которые дают вам хоть какое-то утешение.

Red Wedge: Вы упомянули историю, о том как она обогащает вашу музыку. Как думаете, история, связанная с этим альбомом, иная, нежели с дебютным, вышедшим пару лет назад?

Франклин: Когда вы представляете собой группу людей вроде нас, вы словно подключены к этим силам, всегда кипящим под поверхностью медиа, развлечений, капитализма. Если и существует разница, она в том, что эта запись была сделана, с одной стороны, между Брекситом и инаугурацией Трампа с другой. И, как вы знаете, многие люди, в том числе наши друзья, люди, чьи представления о жизни мы разделяем, — они предчувствовали подобные события. Они ощущали этот эффект домино правого популизма, латентный американский фашизм нашедший выход в таких беспрецедентных формах.

Также лишь из-за организационного давления, часть альбома была определенно связана с наблюдаемым ходом разворачивающихся событий, что объясняет некоторые песни. Первый альбом получился более общим. Новый во многом специфичнее. Это единственная непосредственная разница.

Райан: По-моему, важно помнить и цитату из «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта» Маркса: «история повторяется, сначала как трагедия, а затем как фарс». Мы, определенно, в фарсовой ситуации.

Франклин: Это странно. Мои отношения с этим альбомом абсолютно отстраненные. Думаю, единственное, что связывает меня с ним это лирическое вдохновение. Когда я думаю о нем в контексте производства, это было такой фигней. Все казалось настолько фрагментарным, вызывающим проблемы, было столько разных мест и препятствий. Все длилось довольно долго, но при этом времени-то у нас совсем не было. Так что это в основном хроника того, где мы были и что происходило в эти восемь месяцев. Думаю, это говорит о том, кто мы есть без попыток припудрить нос или спрятаться за какой-то другой маской. Обнаженные. К лучшему ли, к худшему, но наш альбом об этом.

Райан: Он о том, как мы себя ощущаем, в том числе, когда мы исполняем музыку. Мы постарались не прятаться за какими бы то ни было ухищрениями. Просто позволили этому быть. Когда я впервые играл с Algiers, то был настолько тронут прямотой исполнения каждого и – хотя это и звучит как клише, – честностью. Я почувствовал, что для меня это важно. Это что-то значило, когда я впервые был по-настоящему частью этих песен. Я думаю, что альбом о том, какие мы, когда выступаем, и некоторым это не понравится. Есть люди, которых скорее отталкивает наша увлеченность музыкой и содержание композиций. Это нагруженное исполнение, и не всем оно по нутру. Я бы согласился с представлением Франклина о том, что мы полностью обнажили себя в процессе записи этого альбома.

По-моему, связанные с этим альбомом проблемы, – и это представляется мне действительно важным – в том, что все это захвачено процессом производства в музыке. Знаете, что у нас есть студия записи? Студия принимает решения. Студии может понадобиться что-то совершенно отличное от твоих представлений. Это приводит к большому…Как бы это сказать… дипломатично?.. Хммм… Возможно, мне следовало бы положиться на мой южный выговор…

Red Wedge: Что ты говорил о системе взглядов, Райан?

Райан: Эй, это именно то, как мы выживаем! Здесь определённо присутствует перетягивание разных сил, особенно когда речь идет о звукозаписи. И коммуникация затрудняется тем, что мы живем в разных местах. Получается множество очень разных видов коммуникации. Кажется, мы завершали, работая с тремя-четырьмя разными звукоинженерами. Так что это был абсолютно новый опыт для нас, когда мы просто входили со словами «хорошо, будет интересно, если к нам еще присоединятся новые люди». Но это также и сложный вопрос во многих смыслах, и чем-то даже улучшило ситуацию. Мы завершали, работая с людьми, которые полностью перевернули нашу жизнь. Гринберг из Uniform совершенно невероятный человек и потрясающий продюсер. В каком-то смысле, мы были рады, что не успели записать альбом во время Брексита и разрыва с долбаным ЕС, потому что завершали запись с ними. Так что у нас получился продукт множества вынужденных действий, неподвластных нашему контролю, что напоминает нам о том, что нужно делать в будущем с учетом нашей собственной работы.

Red Wedge: Ты думаешь, все это свидетельствует о парадоксе в музыкальном исполнении между тем, как он воспринимается как индивидуальный акт, и тем как он может коммуницировать с разделяемым многими коллективным опытом?

Райан: Забавно, т.к. Фрэнк и я совсем недавно обсуждали с другом музыку и индивидуальность. Фрэнк предполагал, что музыка имеет тенденцию быть своего рода эгоистичным, индивидуалистическим актом, который выражает нашу глубинную сущность, но что это может прекратить существование…

Франклин: Да, это была отсылка к документалке Адама Кертиса «ГиперНормализация». Там он говорит о том, что будучи частью системы сложно видеть за ее пределами, и как американские либералы думают, что они оказывают сопротивление системе, в то время как на самом деле они ее питают. Он приводит массу фактов в подтверждение этого, но завершает ссылкой на документальный фильм о Патти Смит, снятый в 70-ые. Он о том, как после провалившегося эксперимента 1968 года, после того как государство смогло уничтожить всех лидеров и подавить революцию, артисты начали думать, что могут изменить общество посредством того, как они думают и представляют себя миру. Но по иронии это превратилось в очень нарциссичный, самовозвеличивающий акт, противоположный вовлечению в какой бы то ни было тип социальных перемен. Это почти превратилось в форму само-преклонения, вроде «Не восхитителен ли я? Не хотите ли узнать, как я артистичен? Я артист. Взгляните на мир. Каким вижу его я». Это было полной чушью, что было всем известно.

screen-shot-2016-10-17-at-17.05.49-810x592

Патти Смит в фильме Адама Кертиса «ГиперНормализация»

Мой отец всегда учил меня, что никто не появляется на свет без чужой помощи. Даже с чисто прагматической и организационной точки зрения ни один артист, делающий музыку, будь он одиночка или часть группы, не может просто появиться, чтобы делать музыку, из ниоткуда. Любой уровень успеха Algiers был достигнут – а мы не самая успешная группа в мире – благодаря тому, что множество людей на заднем плане делали очень хорошую работу и часто работали очень тяжело, чтобы мы были там, где мы есть. Многое из этого теряется на публике, и отчасти это связано с тем, как культурная индустрия позиционирует себя и продает идеи артистов и искусства людям, поэтому это производит впечатление такого сложного опыта, осуществляемого единолично. Но так никогда не бывает. Я не пытаюсь сказать, что индивиды не способны к созданию каких-то совершенно необыкновенных вещей – способны! Но чему я научился с в процессе записи альбома – не то чтобы я не знал об этом раньше, просто это стало попаданием в точку, – что когда ты отправляешься создавать нечто, у тебя очень ограниченный контроль над финальным продуктом, который ты записываешь на студии. И это понимание вывело меня на новый, более высокий уровень уважения к любому артисту, которым я восхищаюсь, кто выпустил радующие меня работы … И особенно к тем уважаемым мною артистам, кто выпустил работы, которыми я НЕ наслаждаюсь. Так как тому существует множество причин и люди не любят заглядывать за кулисы.  Им не нужно знать, как это работает, им нужна только атмосфера.

Райан: В то же время мы бы не стали выпускать альбом, в который мы не верим. Мы все на 110 % верим в этот альбом, но мы определенно имели очень ясную картину того, что мы хотели, чтобы именно это донести. И в процессе такой коммуникации некоторые вещи утрачиваются. Одним из сложных моментов в записи этого альбома была необходимость убедиться в том, что изначальные идеи остались там, сработали и выполнили свое предназначение. И как говорил Франклин – это часть процесса.

Но вернемся к другому вопросу, о неолиберальном повороте в музыке. Вообще это совершенно поразительно, что когда неолиберализм обосновался в Нью-Йорке 70-х, искусство сразу стало так или иначе отражать это, даже если это представлялось революционным или радикальными. Что-то похожее происходило после 11 сентября. Можно было до какой-то степени ожидать… И это в определенной степени произошло. Я помню, как артисты протестовали против войны в Ираке и прочих таких вещей… Но ожидаешь появления чего-то более всеохватного, выраженного в более коллективной форме. Вместо этого, — особенно в поп-культуре и среди групп, которые были якобы провокативными или поддерживали борьбу, это становилось очень ироничным. Это стало “выше борьбы”, очень постмодерновым в каком-то смысле. «Мы не позволим втянуть нас в грязные политические разборки, потому что недовольство — это нас щит, а также потому, что мы, артисты, сегодня выше этого всего». И это проблематично в любом искусстве.

Речь не о том, чтобы все, что бы ни делал артист, становилось прямо и открыто антикапиталистическим. Но важно указать, откуда идет твоя музыка, из какого времени и места.  И эти времена, и места обладают историческими силами, политическими силами. Опять же, думаю, именно это всегда притягивало меня к нашей команде. Я имею ввиду, что мы все большие фанаты музыки и любители литературы, заинтересованные в политике. Это помогает нам представлять события куда более явно, чем мы могли бы сделать это прежде. Мы тоже взрослые люди, спящие на чужих диванах. Так что это все соединяется, помогая нам сделать что-то похожее на то, что мы хотели. Играя музыку… тяжело осуществить это. Я потратил половину жизни в попытках реализовать одну идею. И мне никогда этого не удавалось. Но теперь, будучи в группе с Франклином и Ли, и Мэттом, я смог наконец-то определить суть идеи. Это очень мощно и придает сил. Это дает нам силы двигаться вперед. Думаю, поэтому я говорил о нашем живом выступлении тоже, потому что мне не кажется, что кто-то навязывает нам какие-то особые правила, когда мы выступаем или делаем что-то похожее. Но правила есть. Есть правила для разных сцен, и они установлены индустрией культуры.

Франклин: Я не думаю, что мы когда-либо станем командой которая привлекает невероятное количество внимания или добьемся признания в культурном истеблишменте. Проблемы вызывает уже то, что мы «мультирасовая группа», что абсурдно даже для студии, но я вижу это везде вокруг. Но мы еще и мультирасовая группа, которая играет «межжанровую» музыку. Я думаю, что некоторым непросто уже из-за того, что я черный парень, так как это не соответствует определенным представлениям. Если бы я больше разыгрывал роль эдакого нигера, чего ожидают от чернокожих, уверен, это было бы более коммерчески жизнеспособным или успешным. Но поскольку это не то, кто мы есть, и не то, что я делаю, нам постоянно говорят «эх, мы просто не знаем, как вас продавать, ребята», или «эх, мы совсем не понимаем, что вы, ребята, делаете». И мы уже сметены с повестки. И это нормально, так как большой успех — не то, чего мы в итоге добиваемся, но это определенно заставляет тебя понимать, что машина работает. Будучи сознательно против этого, ты все равно ощущаешь это на себе.

Red Wedge: Новый альбом начинается с композиции “Walk Like a Panther”. И это безошибочный вариант для начала альбома. Даже если вы никогда прежде не слышали Algiers, эта композиция задаст направление. Почему вы начинаете альбом ею?

Франклин: Это одно из лучших моих воспоминаний о создании альбома. Мы были готовы начать наш тур прошлым летом. Мы все еще работали над записями. Наш друг позволил воспользоваться его местом. Поэтому Райан и я отправились туда на пару дней, в Лондон, и работали над некоторыми идеями. Райан написал большую часть музыки к композиции “Walk Like a Panther”. Мы все еще работали над ней, но нам требовался вокал. Тогда он просто предложил мне импровизировать и делать, что угодно. Поэтому я начал валять дурака на фоне всего происходящего, не представляя, к чему это приведет и что он имел ввиду. Мы собрались несколькими днями позже, когда он уже отрезал и организовал записи. Он проиграл это заново для меня и Ли, и это стало одной из самых тяжелых вещей, которые я когда-либо слышал! Это был мой голос, но я бы никогда об этом не догадался. Это было настолько яростно и настолько значимо! Райан получил подарок за это. Он делал это и прежде, как и на этой записи. Это позволило легко написать слова после. Это было потрясающе, и это то, за что я люблю нашу группу! Потому что происходят такие вот вещи!

В прошлом альбоме многие упустили смысл двух песен, которые его начинали и завершали. Люди не поняли сделанных нами заявлений. Поэтому мы просто хотели взорвать чертовы головы слушателей. И сделали это благодаря саунду этой песни. Это сила в чистом виде. И это уместно для такой команды как Algiers. Мы группа, которая редко появлялась на публике в последние пару лет, и думаю, это правильный путь к возвращению на сцену. Мы решили выйти из-за приоткрывающейся двери, чтобы у людей не осталось иллюзий относительно того, чем эта запись может быть.

Red Wedge: Кто в самом начале песни произносит слова «Я не свинья»?

Франклин: Это Фред Хэмптон.

Райан: Да, это сэмпл  из речи Фреда Хэмптона, который действительно использовался во многих разных песнях в прошлом. Я знаю, что dead prez тоже использовали ее раньше. В контексте альбома это, кажется, появилось благодаря нашей прежней дискуссии с Франклином о темах, которые мы хотели затронуть в альбоме. Возвращаясь к нашему первому альбому, это было весьма меланхоличным отражением истории – в особенности, американской, южной истории. На мой взгляд это было очевидно аккуратно и корректно. Таким был подход, который нам требовался тогда для создания альбома. Но думаю, когда мы говорили о том, что хотели сделать на альбоме, нам хотелось акцентировать идею будущего, возрождение самого проекта будущего. Не важно, насколько это сложно, важно увидеть что-то еще и отвергнуть, отбросить настоящее положение дел, восстанавливая коллективность и солидарность. Чтобы увидеть настоящую жертвенность, которую проявляли люди в прежние времена ради достижений будущего. Это такие люди как Фред Хэмптон, который был убит за свои идеи и убеждения. Похоже, что, как и говорил Франклин, это все сводится воедино – мы хотим прекратить сомнения и стать неделимой частью этого проекта. Мы хотим показать, что не умираем от цинизма и нигилизма.

77fa1514e62d3e8a3efd85e564fa0987

Фред Хэмптон, лидер чикагского отделения Черных Пантер

Red Wedge: Это вызывает вопрос о выборе стиля, в принципе. Вы не часто услышите старый госпел или блюз, переделанный в своеобразный пост-панк, индастриал, электро-формат. Это одна из особенностей, делающих Algiers выдающейся группой.  Во время выступления на радиостанции KEXP в Сиэтле в прошлом году вы говорили об этом смешении стилей. Так как вы говорите о прошлом и будущем, не кажется ли вам, что в этом смешении стилей есть что-то, указывающее на смену времен?

Райан: Для меня это соединение моментов солидарности в разных социальных пространствах и контекстах в истории. Это крайне важно, когда мы ведем речь о музыке, поскольку музыка возникает в очень специфическом историческом контексте.  И мне очень интересно соединять эти разные виды движений, различные политические и культурные движения, и находить моменты коллективности, и продвигать их, меняя форму. Думаю, именно это придает музыке убедительность, нежели все абстрактные упражнения в жанрах, когда мы просто комбинируем разные вещи. Важно владеть этими контекстами одновременно и при создании, и при прослушивании музыки; чтобы разные моменты могли соединиться во мне. Необходимо показать, что эти моменты соединения здесь, независимо от статус-кво или музыкального мейнстрима, или желания культурной индустрии отказаться от них и разорвать связь между ними.

Франклин: С музыкой, которую мы пишем, это всегда борьба идей за место. Меня часто удивляет то, чем все заканчивается. Это всегда непредсказуемо. То, что мы делаем, происходит само по себе. Чье влияние соединилось наиболее гармонично, то и появляется на альбоме. Но мы никогда этого не планируем. Нет такого «мы будем использовать этот элемент, чтобы создать определенное заявление». Думаю, что вместе с нашим пренебрежением к жанрам это функционирует как политический акт. В любое время у тебя есть музыка новая и непохожая, порывающая с парадигмой, в которой она была создана, что получается из-за такого перекрестного опыления влияний и жанров. Это направлено на то-то новое. Что помогает прояснить уже сказанное Райаном.

Red Wedge: При таком понимании будущего, вы очевидно сопротивляетесь гибридизации с чем-то исходящим из статус-кво, что заставляет вспомнить строчку из «Cry of the Martyrs», «исказили наши горизонты».

Райан: Это интересно, потому что, как сказал Франклин, существует много разных идей, которые ведут к каждой песне. И это может прозвучать как клише, но когда я это писал, я думал о Че Геваре в Боливии, в ночь перед его смертью. Он все еще цеплялся за веру во что-то иное, неважно, насколько зловещим оно было. Слова этой песни о том, что правящий класс смотрит на каждого, кто борется за социальные перемены, как на саранчу. Но затем песня переворачивает это и говорит о том, что это они разрушили наши горизонты. Это все мрачность и ерунда, которые сопутствуют «концу истории».

Red Wedge: У альбома есть и другая, куда более мягкая сторона. Песни «Mme Rieux» и «A Murmur, A Sigh». В первом альбоме тоже есть нечто похожее – его завершает композиция «Games». Зачем вам такие, мягко говоря, медитативные песни в альбоме, носящем название «Обратная сторона власти»?

Франклин: недавно я размышлял о том, что это название – «Обратная сторона власти» – означает. Это и правда просто обобщение всего, что мы представляем и всего, что мы обсуждали как группа на это счет.  Это коротко. Мы говорим о каждом, кто когда-либо был угнетенным, кто испытал лишения, был отвержен. Так звучит голос солидарности с ними, если даже ты не один из них. Об этом наши песни, и этот альбом предполагался как продолжение того же самого. Поэтому жесткие песни должны были звучать жестче, мягкие – мягче, странные – еще страннее, и т.д.; на что я действительно очень надеялся в самом начале, так это то, что мы могли бы подойти к нему более экспериментально с музыкальной точки зрения. По разным причинам нам не удалось пройти так далеко, как я надеялся. Но, по-моему, в этом альбоме все же с очевидностью ощущается музыкальный и артистический рост. Но обратная сторона власти – это именно то, о чем мы всегда говорили. Ничего нового.

Райан: Интересно, что ты упомянул песни, среди которых «Mme Rieux», т.к. они служат отражением не только группы, но и отношений между Франклином и мной с точки зрения написания музыки, особенно в том, что мы пытаемся сделать относительно изучения тем за рамками просто «конструктивной» политики. Это также может быть и личная политика. И эти песни в особенности – опять же, мы можем по-разному их понимать – они отражают гендерные изменения, и маленькие ремарки, и межличностные нюансы. Знаете, такие моменты, когда язык не вполне улавливает то, что ты хочешь сказать, и что ты можешь или не можешь сделать. Это тот вид безвыходного положения, когда язык и жизнь, и отношения навалились на тебя.

Если говорить о «Mme Rieux», это героиня “Чумы” Альбера Камю, характерный тип сценария конца света и того, как разные люди реагируют на это и каким образом это влияет на отношения. Но и также, в каком-то смысле, несмотря на депрессивную природу происходящего, там есть проблески надежды.  И кажется мне, это именно то, что мы пытаемся отобразить. Это упорство несмотря ни на что.

Франклин Фишер и Райан Махан участники экспериментальной поп-группы Algiers. Микс пост-панка, госпела, индустриальной танцевальной музыки и других жанров – на творчество Algiers также оказала сильное влияние борьба угнетенных и потребность в революции. Их первый одноименный альбом сорвал овации таких вебзинов и изданий как The Quietus, Entertainment Weekly, Uncut и пр. Их второй релиз, The Underside of Power, был выпущен в июне этого года.  

Оригинал: Red Wedge 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

3 + 5 =