Поздневикторианские холокосты

20179764_1840004726016713_321463375_n

Майк Дэвис

Перевела Олеся Покровская 

Мы представляем отрывок из книги «Поздневикторианские холокосты» Майка Дэвиса, который убедительно связывает события глобальной экологической и политической истории, обнажая восходящие к 19 веку истоки экономической отсталости регионов, названных впоследствии «третьим миром».

То, чему историки… так часто не уделяют должного внимания, считая «природным катаклизмом», в результате может оказаться не таким уж случайным явлением. Такое природное явление как Эль-Ниньо — Южная осцилляция (ENSO), колебания которого обладают сложным характером и отсутствием периодичности, тем не менее демонстрирует свою пространственно-временную логику. И, вопреки сделанному Эммануэлем Ле Ройем Ладюри во «Временах Пира, Временах Голода» известному (евроцентричному?) заключению о том, что климатические изменения оказывают «незначительное, даже, пожалуй, ничтожное» влияние на жизни людей, ENSO временами становится могущественной силой в истории жителей тропических регионов.

Если, как Реймонд Уильямс однажды отметил, «природа содержит часто остающееся незамеченным невероятное количество человеческой истории», мы начинаем понимать, что и обратное тоже верно: существовало невероятное количество не замечаемого прежде непостоянства окружающей среды в современной истории. Влияние событий, связанных с ENSO, в некоторых случаях кажется настолько огромным, что можно поддаться искушению утверждать, будто великий голод, аналогичный произошедшему в 1870-х и 1890-х годах (или относительно недавние бедствия в Сахеле в 1970-х), были «вызваны» Эль-Ниньо, или его воздействием на традиционную аграрную бедноту. Эта интерпретация, безусловно, непреднамеренно перекликается с официальной британской линией, проводимой в викторианской Индии, находя подтверждение в каждом отчете комиссии по голоду и в вице-королевском обращении: миллионы погибли по причине экстремальных погодных условий, а не империализма. Было ли это правдой?

На данном этапе было бы чрезвычайно полезно иметь стратегию, аналогичную той, в соответствии с которой китайцы лаконично противопоставляют «плохой климат» «плохой системе». Й.Куэ, как мы видели, предпринял попытку классифицировать соответствующие влияния засухи и политики по отношению к сельскохозяйственной продукции во времена голода, сопровождавшего политику Большого Скачка, проводимую в Китае в 1958-1961 годах. Однако источники его «погодных индексов» включали 15 лет тяжелых исследований и разрешение «серии сложных методологических и технических проблем», включающих необходимые сравнительное отсылки к 1930-ым годам. Хотя его работа методологически богата, его ключевые индексы зависят от всесторонних метеорологических и эконометрических данных, которые попросту недоступны для 19 века. Поэтому непосредственная статистическая атака на запутанную причинно-следственную взаимосвязь между голодом 1876-77-х и 1896-1902-х годов исключена.

Альтернативой может стать проведение «естественного эксперимента». Как Джаред Даймонд недавно пропагандировал в своей речи, обращенной к историкам, такого рода эксперимент направлен на сравнение систем «отличающихся в присутствии или отсутствии (либо в степени выраженности эффекта) некоторого предполагаемого каузального фактора». Другими словами, в идеале нам требуется естественный аналог позднего викторианского голода, в котором природные параметры останутся теми же, тогда как социальные переменные будут значительно отличаться. Превосходный кандидат, невероятно детальным описанием которого мы обладаем, это Эль-Ниньо в 1743-44 (названный «исключительным» Уэттоном и Разерфердом) в его воздействии на северокитайскую равнину. Хотя с точки зрения географии он не повлек таких серьезных последствий как великая засуха 1876-78 и 1899-1900 годов, но предвосхитил их интенсивность иначе.  Весенние муссоны были скудными два года подряд, уничтожив зимние посевы пшеницы в Хэбэе (Чжили) и северном Шаньдуне. Палящие ветра иссушили урожай зерновых, а фермеры падали замертво на полях от солнечных ударов. Местные запасы зерна совершенно не соответствовали запросам. Но в отличие от более позднего голода 19 века, здесь не было массовой смертности населения от голода или заболеваний. Почему?

Пьер-Этьен Уилл реконструировал в деталях невероятную историю кампании по оказанию помощи в 1743-44 годах на основании современных источников. Под управлением умелого конфуцианского руководителя Фана Гуанчена, эксперта по сельскому хозяйству и гидравлике, руководившего кампаниями по оказанию помощи в Чжили, где в каждом округе знаменитые зернохранилища незамедлительно начали выдавать продовольствие (без каких-либо проверок проделанной работы) крестьянам на тех территориях, которые были официально отмечены как потерпевшие бедствие. (Местное дворянство к тому времени уже организовало бесплатные столовые для нуждающихся, чтобы обеспечить выживание беднейших жителей до начала государственного распределения продуктов.) В случае, если местные запасы были недостаточны, Гуанчен переводил пшено и рис из большого склада с собранным в качестве дани зерном, расположенным в Тонканге, у границ Большого Канала, а затем использовал Канал для поставок большого количества риса с юга. 2 миллиона крестьян поддерживались в течении 8 месяцев, пока возвращение муссонов не сделало сельское хозяйство снова возможным. В конечном счете, 85% выданного зерна были позаимствованы из дарованных запасов или ангаров, размещенных за пределами районов засухи.

Как подчеркивает Уилл, то была основательная защита от голода, «последнее слово технологий того времени». Ни одно европейское государство того времени не могло гарантировать своим крестьянам (мин-шен, как их называли в Китае) пропитания как базового права человека, и как позже восхищались физиократы, не могли они и повторить «идеального распределения времени кампании [проведенной Гуанченом]: когда предпринимаемые действия всегда успевали за развитием событий и даже предвосхищали их». Действительно, во времена, когда Цинь почитали их социальный контракт с крестьянством, современные им европейцы умирали миллионами от голода и сопутствующих заболеваний, следовавших за холодными зимами и летними засухами 1740-43 годов. Отмечается, что «пик смертности, пришедшийся на начало 1740-ых… значительный факт европейской демографической истории». Другими словами, во времена европейской «эпохи Просвещения» «массами, умирающих от голода» были французы, ирландцы и жители итальянской Калабрии, а не китайцы.

Более того, «осуществленная в Чжили интервенция 1743 и 1744 годов была не единственной в своем роде в 18 веке, и не самой обширной». Действительно, разлив Желтой реки предыдущих лет (1742-43) привел к куда большим расходам на куда более обширных территориях.  … Хотя точные цифры для проведения сравнения недоступны, Пекин также действовал весьма активно, чтобы оказать помощь представителям Шаньдуна в предотвращении голода, вызванного повторяющимися засухами Эль-Ниньо, мучившими провинцию (также сильно, как и тропики) между 1778 и 1787. Контраст с хаотичным попыткам позднейших представителей династии Цинь в 1877 и 1899 (или, скажем, чудовищными ошибками Мао, совершенными в годы засухи, в 1958-61 годах) не мог бы быть более разительным. Государственные возможности Китая 18 века, как подчеркивает Уилл и его коллеги, был впечатляющими: штат подготовленных чиновников и специалистов, способных решать возникающие проблемы, уникальная национальная система стабилизации цен на зерно, значительные излишки урожая, умело организованный процесс хранения зерновых для более чем миллиона бушелей зерна в каждой из 12 провинций, и гидравлическая инфраструктура, не имеющая аналогов.

Кульминацией защиты продуктовых запасов Золотого Века был контроль цен на зерно и его поставки, курируемые самим императором. Несмотря на то что зернохранилища были античной традицией, мониторинг цен был главным нововведением династии Цинь. «Внимание императоров 18 века было во многом сосредоточено на контроле за составлением отчетов и прайс-листов в поисках несоответствий». Пятого числа каждого месяца сянь мировые судьи пересылали детальные отчеты по ценам префектам, которые резюмировали их для местных губернаторов, а те в свою очередь, передавали их содержание в отчетах для центрального правительства. Тщательно изученные и прокомментированные императором, эти «алые предписания» свидетельствуют о невероятной вовлеченности в управление процессом сохранности провизии и сельского благосостояния. «В 1720-ых и 1730-ых годах, — пишет Р.Бин Уон, — император Иньчжэнь персонально и тщательно изучил процесс хранения зерна, как и остальные бюрократические процедуры; его глубокий интерес к деятельности официальных представителей власти и готовность отчитать их за то, что он считал неудачным, частично объясняют развитие процесса хранения зерна, значительно превосходящего уровень, достигнутый в поздние времена правления Канси». Иньчжэнь также строго предотвращал спекуляции «богатых домашних хозяйств, [которые] в попытках обогащения регулярно сбывали зерно тысячами и мириадами бушелей».

Его наследник, Цаньлун, приказывал перфектам высылать отчеты по ценам со всей страны непосредственно в Бюро государственных доходов в Пекин, чтобы изучать их самостоятельно. Активное участие императора обеспечивало высокие стандарты точности данных и, как показывает Эндимион Уилкинсон, часто приводило к значительным преобразованиям. Это было еще одной отличительной чертой абсолютизма династии Цинь. Трудно себе представить, чтобы Луи 16 проводил свои вечера углубившись в размышления над спецификой цен на зерно в Лиможе или Оверне, хотя это наверняка спасло бы его от гильотины.

Не можем мы и с легкостью представить себе европейского монарха, так глубоко вовлеченного в эзотерику общественных работ, как были повседневно вовлечены представители династии Цинь в детали транспортировки зерна по Большому Каналу. «Маньчжурские императоры, — отмечает Джейн Леонард, — с самого начала своего правления были глубоко погружены в детали управления Каналом, участвуя не только в вопросах выбора общего курса развития, но и в контроле и руководстве исполнением административных задач нижнего уровня». Когда, к примеру, наводнение 1824 года разрушило часть Большого Канала на стратегическом участке, где пересекаются Хуайхэ и Желтая река, император Тао-куанг лично возглавил управление его реконструкцией.

В противоположность поздним западным стереотипам о пассивном китайском государстве, его правительство на протяжении всего периода расцвета правления Цинь активно участвовало в предотвращении возникновения голода через масштабную программу инвестировании в улучшение системы сельского хозяйства, ирригации и речных транспортировок. Среди прочего, Джозеф Нидем обращает внимание на то, что 18 век был отмечен расцветом теоретических и исторических работ о предотвращении наводнений и строительстве каналов. Гражданские инженеры канонизировались, и в их честь возводились храмы. Конфуцианские активисты подобные Гуанчену, относились с глубоким уважением к интенсификации сельскохозяйственных процессов и «считали инвестиции в инфраструктуру наиболее приоритетными, рассматривая организацию помощи при наводнении как временную меру». Гуанчен также написал знаменитое руководство (ставшее источником многих заключений, сделанных позже Уиллом), в котором зафиксированы исторически выверенные принципы планирования действий по ликвидации последствий катастроф и управления программами по оказанию помощи, аналоги которых едва ли можно обнаружить в европейской традиции.

Наконец, существуют многочисленные свидетельства того, что северокитайское крестьянство во времена «Высокого Цинь» имело более надежные позиции с точки зрения обеспечения питанием и было менее зависимо от климатических неурядиц, чем их потомки веком позже. В 18 веке после того как император Канси надолго заморозил гос.доходы на уровне 1712, в Китае действовал «наиболее мягкий период сельскохозяйственного налогообложения во всей истории». Дуайт Перкинс рассчитал, что формальный земельный налог был на уровне 5 или 6 процентов от урожая, и что значительная его часть была израсходована на местном уровне самими сень и местным управлением. Аналогично, обменный курс между серебряной и медной монетой, обернувшийся катастрофой для бедного крестьянства 19 века, был стабилизирован стремительно возросшей добычей меди в шахтах Юньнань (замещая импорт из Японии) и значительным притоком мексиканских слитков, заработанных благодаря высоким доходам от китайской торговли. В отличие от своих французских коллег, фермеры долины Желтой реки (значительное количество которых владело землей) не были ни раздавлены чрезмерными налогами, ни подавлены феодальной рентой. Северный Китай, в частности, был беспрецедентно процветающим по историческим меркам, и как оценивает Уилл, процент сельского поселения, часто проживающего на грани голодной смерти, — в зависимости от, к примеру, остатков и диких овощей, составляющих значительную часть их рациона – составлял менее 2%. В результате, эпидемии, в отличие от Европы, удавалось сдерживать в течении большей части Золотого Века.

Но мог бы Фан Гуанчен справиться с засухой, охватившей большую часть северного Китая в масштабе 1876 или даже 1899 годов? Важно тщательно рассмотреть этот вопрос, т.к. вызванный засухой голод 18-го века был более локализован, и по причине засухи 1876 года, как мы уже видели, мог стать событием, происходящим раз в 200 или даже 500 лет. Более того, засухи позднего викторианского времени достигли особой интенсивности в высокогорьях Шаньси и Шэньси, где транспортные расходы были наиболее высокими, а затруднения неизбежны.  Разумно, однако, допустить, что интенсивность засухи 1876 неизбежно привела бы к смерти десятки, а то и сотни тысяч наиболее удаленных деревень в 1743 г.

Однако маловероятно, что такая засуха могла бы перерасти в настоящее истребление, поглотившее значительную часть населения целых префектур и округов, как это произошло в конце 19 века. В отличие от ситуации 1876-77 годов, когда зернохранилища были истощены или разграблены, а цены взлетели и не поддавались контролю, администраторы 18 века могли положиться на значительный доход, получаемый империей, за счет продаж риса на юге. Значительные запасы собираемого в качестве дани зерна, аккумулируемые в стратегических транспортных узлах Хэнаня и вдоль границы Шаньси-Шэньси, были направленны на поддержку местных провинций, а избыток водных ресурсов гарантировал круглогодичную навигацию по Большому Каналу. Несмотря на то что в 1876 году в Китае —  ослабленном и деморализованном после провала реформ, проводимых с целью реставрации Тунчжи – выпуск денег был сведен к бессистемному, усугубляемому частными пожертвованиями и унижающей зарубежной благотворительностью, в 18 веке было и другое, а именно, технологическая и  политическая воля к распределению значительных объемов зерна между регионами и, как следствие, облегчение голода в больших масштабах, чем какое-либо из прежних государств в мировой истории могло осуществить.

«Законы Кожи» против «Законов Железа»

А как насчет голода в добританской Индии? Как и прежде, в нашем распоряжении не так уж много свидетельств о том, что сельские районы Индии когда-либо испытывали кризисы, вызванные нехваткой элементарных средств к существованию, аналогичных катастрофе в Бенгалии в 1770 году произошедшей во времена Восточно-Индийской кампании, или долгому и мучительному периоду болезней и голода между 1875 и 1920 годами, который снизил рост населения почти до нуля. Местная элита не осуществляла распределений, подобных централизованному государству династии Цинь, зенит которого пришелся на 18 век, а их административная история не была так же хорошо задокументирована. Как подчеркивает Санджей Шарма, «проблемы воздействия на сложную систему местных рынков, опирающихся на кастовую систему, и транспортных затруднений, превращали эффективное вмешательство государства в довольно сложную задачу».

С другой стороны, получая выгоду от возможно более мягкого цикла ENSO, индийские моголы не сталкивались с голодом до 1770-ых. Более того, существуют свидетельства, что в добританской Индии до создания национального рынка зерна, опоясываемого системой железных дорог, резервы продуктовых запасов были больше, родовая система поддержки благосостояния более распространена, а цены на зерно в регионах, где наблюдался его избыток, были лучше защищены от спекуляций. (Как мы видели, негативным последствием объединения рынка стало экспортирование голода, вызываемое повышением цен, деревенской бедноте в районах с излишками зерна). Британцы, конечно были непосредственно заинтересованы в утверждении, что они освободили простой народ от темных времен могольского деспотизма: «Одним из столпов верховенства короны стала вера в то, что… прошлое Индии было переполнено безнравственностью». Но, как обращают внимание Бозе и Джаляль, «картина изнеможенного и угнетаемого крестьянства, беспощадно эксплуатируемого императором и его знатью, была значительно пересмотрена в свете новых интерпретаций свидетельств тех времен». Недавнее исследование Ашока Десаи указывает, что «средний стандарт потребления еды в империи Акбара был существенно выше, чем в Индии 1960-ых». Более того, страна Моголов «полагала защиту крестьян важной обязанностью», и существуют многочисленные примеры разовых операций по оказанию гуманитарной помощи. Как и их китайские современники, могольские правители – Акбар, Шах Джахан I и Аурангзеб – полагались на ряд фундаментальных правил – запрет на экспорт продуктов питания, противодействующее спекуляции регулирование цен, налоговые послабления и безвозмездное распределение бесплатной еды, не требующее взамен принудительного труда, ставшего проклятием позднего британского утилитаризма. Они также усердно охраняли торговлю зерном в интересах общества. Один из британских авторов был шокирован, обнаружив, что эти «восточные деспоты» наказывали торговцев, обсчитывающих крестьян во времена голода, отрезая соответствующее количество их плоти. В противоположность карательному налогообложению раджа в отношении ирригации и его пренебрежение традиционными скважинами и водохранилищами, моголы использовали налоговые субсидии для развития системы сохранения воды.  Как Дэвид Хардиман объясняет в случае Гуджарата: «Местные чиновники обладали значительной свободой действия в отношении налоговых сборов, и, похоже, практиковали поощрение строительства водохранилищ при помощи налоговых послаблений. В районе Ахмадабада, к примеру, не взымали налог на урожай, выращенный при помощи орошения из недавно возведенного водохранилища. Уступки действовали до тех пор, пока общий размер налоговых послаблений не достигал стоимости сооружения».

Время от времени, британцы отдавали дань уважения политике их «деспотичных» предшественников. Первый отчет комиссии по голоду в 1880 года, к примеру, ссылается на выдающуюся кампанию Аурангзеба по оказанию помощи во время вызванного засухой (Эль-Ниньо?) голода 1661: «император открыл государственную казну и предоставил деньги без ограничений. Он поддержал каждое обращение об импорте зерна, и либо продавал его по меньшей цене, либо безвозмездно распределял среди тех, кто был слишком беден, чтобы его оплатить. Он также быстро признал необходимость смягчения арендной платы для тех, кто возделывал землю, и освободил их на время от налогов. Народные хроники того периода приписывают спасение миллионов жизней и сохранение многих провинций его активным стараниям».

Вероятно, сохранность продовольствия также была лучше организована в Декане во времена правления Маратхи. Как Маунтстюард Эльфинстон ретроспективно признавал уже после британского завоевания, «страна Маратхов процветала, и люди, похоже, были свободны от некоторых пороков, существующих под нашим более совершенным правлением». Его современник, Сэр Джон Малкольм, «утверждал, что между 1770 и 1820 годами было только три сезона неурожая в землях маратхов и, хотя некоторые годы были довольно «посредственными», ни один не был так «плох, чтобы вызвать какое-то особо бедственное состояние»». Д.Е.У.Бейкер цитирует более поздний британской административный отчет из Центральных Провинций, который противопоставляет бессистемным усилиям по оказанию помощи, осуществляемым Восточно-Индийской кампанией во времена засухи 1820-ых и 1830-ых годов («несколько тысяч рупий»), ранее реализованную и крайне эффективную политику Маратхов, обязавших местную элиту кормить бедняков («вынужденная благотворительность сотен богатейших людей»). Действительно, устойчивая социальная система Маратхов держалась на военизированном и свободном крестьянстве, и в ней «существовало очень мало безземельных работников». В отличие от установленной британцами системы райатвари, права землевладения в Декане маратхов не были связаны с выплатой с дохода, налоги варьировались в соответствии с собранным урожаем, общие земли и ресурсы были доступны для бедняков, а правители субсидировали улучшения местной ирригационной системы при помощи дешевых ссуд. Кроме того, Эльфинстон наблюдал за «разумными, экономными, прилежными» фермерами маратхов, живущими в преимущественно устойчивом сосуществовании с бхилами и людьми других племен. Экологическое и экономическое взаимодействие уравновешивали разнообразные потребности в равнинном сельском хозяйстве, скотоводстве и подсечно-огневом земледелии предгорьев.

В отличие от жесткости и догматизма поселений, существующих в рамках британской системы земля-выручка, и моголы, и маратхи гибко корректировали свои правила, принимая во внимание значимые экологические отношения и непредсказуемые климатические колебания субконтинентального региона, склонного к периодам засухи. У моголов действовали «законы кожи», писал журналист Воган Нэш во времена голода 1899 года, противоположные британским «законам железа». Более того, такие традиционные индийские элиты как великие бенгальские заминдары редко разделяли утилитаристскую одержимость мошенничеством в сфере социального обеспечения и пристрастие к трудовой дисциплине. «Предъявляемое бедноте требование осуществлять социальные работы — практика, которая берет начало в 1866 в Бенгали под влиянием викторианского закона о малоимущих, прямо противоречило местными представлениям о том, что еда должна раздаваться безвозмездно, по примеру того, как отец кормит своих детей». В то время как британцы настаивали на том, что они спасали местных жителей от «вечного голода», многие официальные лица были шокированы, когда индийские националисты процитировали исследование 1878 года опубликованное в престижном Журнале Статистического Общества, где говорилось, что в отличие от 31 серьезного периода голода за 120 лет британского правления, только 17 таких периодов были зафиксированы за предшествующие 2 тысячи лет.

Таким образом, Индия и Китай не вступали в новую историю как беспомощные «голодные земли», как было повсеместно интерпретировано западным воображением. Безусловно, интенсивность циклов ENSO в конце 19 века, эквивалентная только 3-4 другим подобными случаями за последнюю тысячу лет, должна найти отражение в любых объяснениях катастроф 1870-ых и 1890-ых. Но это едва ли единственная независимая переменная. Аналогичную причинно-следственную связь, а возможно и большую, можно найти в растущей социальной уязвимости, вызванной изменчивым климатом, что уже становится таким очевидным в южной Азии, северном Китае, на северо-востоке Бразилии и в южной Африке в поздние викторианские времена. Как Майкл Уоттс красноречиво утверждает в его истории «тихой жестокости» голода, вызванного засухой в колониальной Нигерии, «климатические риски… даны не природой, но… «обсуждаемым соглашением» с тех пор как каждое сообщество имеет свои институциональные, социальные и технические средства, чтобы справиться с рисками… Голод [соответственно] является социальным кризисом, олицетворяющим неудачу конкретной экономической и политической системы».

Источник: Verso 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

8 + 4 =