Испанская левая. Из подполья к признанию

19894176_1808832309144319_21394935_n

Андрей Мовчан

Текст является частью книги «Ліва Європа», повествующей об истории и современности социальных движений, левых групп и партий в Европе. Презентация книги пройдет 13 июля в Киеве.

Чтобы добраться до живописного пригорода на юго-западе Мадрида под названием Сомосагуас, необходимо сесть на автобус линии «Н» c рабоче-мигрантского района Алюче и проехать пять километров вдоль одного из крупнейших в Европе городских парков Каса-де-Кампо. Впрочем, жители этого пригородного поселка не часто пользуются общественным транспортом. Сомосагуас — излюбленный район испанской аристократии и буржуазии.

Здесь имеют свои резиденции сестра предыдущего монарха Донья Пилар де Бурбон и немецкая аристократка Коринна Сайн-Витгенштейн-Сайн, любившая сопровождать короля Хуана Карлоса І на африканские сафари для охоты на слонов. Проживает в этом районе и испанская ветвь семейства немецких промышленников Тиссен-Борнемисов, собравших в Мадриде одну из богатейших коллекций искусства. Живет здесь и владелица крупнейшей строительной компании страны FCC, миллиардерша Эстер Клоповиц, маркиза де Кубас. В том же коттеджном поселке находится злополучная вилла, где в 1980 году при загадочных обстоятельствах были убиты маркиз и маркиза де Уркихо, собственники одноименного семейного банка. Поселилась в Сомосагуас и семья Пино — владельцы контрольного пакета акций международной проектно-конструкторской корпорации Ferrovial.

Соседями здесь являются банкиры, собственники заводов, бывшие министры и депутаты, спортсмены, певцы и победительницы конкурсов «мисс Испания». А самым известным «дачником» в окрестностях Сомосагуас до недавнего времени считался нападающий королевского клуба «Реал» Криштиану Рональду, пока не выставил свой эксклюзивный дом на продажу.

Каждое утро в Сомосагуас стягивается ручеек из мигрантов, работающих на виллах знати садовниками, кухарками, уборщицами, няньками для детей и сиделками для стариков. Такие профессии — обычное место трудоустройства для латиноамериканцев, марокканцев, румын и украинцев — самых чернорабочих и бесправных представителей трудящихся. Марокканец Нордин счастлив работать здесь садовником, зарабатывая 650 евро в месяц, что практически равно стоимости (500 евро) месячного абонемента в местный элитный спорт-клуб.

Единственное место, которое отдает здесь колоссальным контрастом с ландшафтом элитного поселка, — это кампус Мадридского университета Комплутенсе, где расположились факультеты психологии, экономики, факультет политических наук и социологии, а также факультет социальной работы.

Кампус был построен в 1968 году для того, чтобы вынести экономический факультет из городской черты. Дело в том, что это подразделение университета в то время имело дурную славу «рассадника леворадикальных идей». Соседство студенческого городка с правительственным кварталом Монклоа было настоящей головной болью для властей, поскольку угрожало моментальным воспламенением студенческих протестов прямо под носом у правительства.

В наши дни узнать среди прочих здание факультета политических наук и социологии — пара пустяков. Его фасад сам выдает всю суть происходящего. Разноцветные лозунги со стен призывают уничтожить мировую капиталистическую систему, упразднить патриархат, сокрушить империализм и провозглашают смерть фашизму.

Конец 1960-х — начало 1970-х — времена заката диктатуры Франко, времена неспокойные. Недолго думая буйных студентов решают выселить из города прямо за огромный парк Каса-де-Кампо, откуда во времена Гражданской войны армия фашистов осаждала республиканский Мадрид. Здесь, в Сомосагуас, студенты бы варились в своем радикальном гетто, теряя единую среду коммуникации с «неокрепшими умами» других факультетов и будучи под чутким присмотром Национальной Гвардии, чьи казармы расположены неподалеку. Несколько лет спустя сюда переместили еще четыре «бунтарских» факультета.

В наши дни узнать среди прочих здание факультета политических наук и социологии — пара пустяков. Его фасад сам выдает всю суть происходящего. Разноцветные лозунги со стен призывают уничтожить мировую капиталистическую систему, упразднить патриархат, сокрушить империализм и провозглашают смерть фашизму.

1

Ассамблея студентов факультета Политических и социальных наук университета Комплутенсе.

Изнутри здание факультета напоминает перманентный митинг. Поперек коридоров развешены транспаранты с лозунгами, требованиями и призывами выходить на улицы. Редкие пустующие от агитматериалов места тут же заполняются карикатурами на премьер-министра и на других ведущих политиков, а от обилия радикальной символики рябит в глазах. В проходе к столовой — агитпункт: девушки собирают подписи против сужения автономии факультета.

— Вся эта гегемония левых идей, все наши свободы, всё, что здесь можно увидеть, было достигнуто долгими годами борьбы наших предшественников, — говорит студент Фернандо, по совместительству член ячейки Комсомола в одном из рабочих районов.

Сегодня на факультете Фернандо читал лекцию об ультраправых группировках, существующих на юге Мадрида.

— Раньше нацисты околачивались только в богатых районах на севере города, но сейчас начали захаживать и южнее. Одна из самых мощных наци-банд в окрестностях Карабанчель достигает 20 участников, и это начинает напрягать, — рассказывает он. — У нас районы пролетарские, нацистам здесь не место!

Несмотря на всю озабоченность студентов угрозой ультраправых, на сегодняшний день последние влачат достаточно жалкое существование в испанском обществе. 20 человек по меркам Восточной Европы — это ничто. Ультраправые партии и движения Испании — откровенные маргиналы, чего не скажешь об их визави слева. Массовая увлеченность социалистическими идеями всех мастей в среде студентов впечатляет.

— Люди идут на наш факультет не столько за дипломом, сколько для того, чтобы влиться в борьбу, вооружиться теорией, получить первый политический опыт. Я, например, шел сюда именно за этим, — сознается комсомолец.

После пар студенты и преподаватели выходят на поляну перед факультетом, откуда открывается вид на весь Мадрид: четыре небоскреба Cuatro Torres («Четыре Башни») на севере — символы финансового и строительного пузыря, лопнувшего в кризис 2010 года; чуть южнее торчат Perto de Europa («Европейские врата») — две склонившихся друг к другу высотки, одна из которых принадлежит крупному банку Bankia, «спасенному» от краха в 2012 году за счет госбюджета и теперь опять готовящемуся к приватизации; еще южнее — башня Fara de Moncloa, врезающаяся в небо из правительственного квартала; а ниже за зелеными холмами прячется Королевский дворец — прямое напоминание о том, что институт монархии во главе с королем Фелипе VI до сих пор живет и здравствует. Одним словом, общественные противоречия видны из кампуса как на ладони.

2

Панорама делового центра на севере Мадрида.

— Сегодня у нас антифашистская вечеринка, — сообщает комсомолец Фернандо, пока его товарищи подносят ящики с пивом к импровизированному бару на поляне. — Деньги с продажи вот этого пива пойдут на организацию общегородского забега против расизма.

Кампус Университета Комплутенсе, на первый взгляд, напоминает гетто для радикалов, где молодежи дано право выпустить пар в бесконечных крикливых ассамблеях и безудержных вечеринках. Однако за последние годы это «гетто» сумело существенно повлиять на ход испанской политики. Именно здесь, на факультете политических наук и социологии, сформировалось ядро новой левой партии Podemos, созданной на волне протестов 2015 года и вскоре ставшей одной из ключевых политических сил страны.

На последних выборах блоку Unidos Podemos, состоящему собственно из Podemos («Мы можем») и блока Компартии Izquerda Unida («Объединенная левая»), удалось взять 71 из 350 мест в нижней палате Генеральных Кортесов — парламенте Испании.

20% безработицы, массовые выселения ипотечных должников из квартир, неутихающие коррупционные скандалы практически на всех уровнях власти, жесткие меры урезания бюджета — это лишь короткий перечень факторов, подтолкнувших изменения в испанской политической системе и обществе.

Приход Podemos в политику разрушил двухпартийную систему, установившуюся в стране с самого начала переходного периода от диктатуры к демократии. В течение последних 35 лет ведущие роли в Испании играли консервативная Partido Popular («Народная партия», РР) и социал-демократическая PSOE («Испанская рабочая социалистическая партия»), которые в итоге уже особо и не отличались между собой в неолиберальных методах управления.

20% безработицы, массовые выселения ипотечных должников из квартир, неутихающие коррупционные скандалы практически на всех уровнях власти, жесткие меры урезания бюджета — это лишь короткий перечень факторов, подтолкнувших изменения в испанской политической системе и обществе.

Можно по-разному относиться к Podemos, но следует признать, что их стремительный взлет — это один из ясных статистических показателей роста левых настроений в обществе.

Случайно заговорив с молодыми людьми в таких больших городах, как Мадрид, Барселона или Бильбао, вы с высокой вероятностью узнаете, что они желают сменить нынешнюю систему чем-нибудь более эгалитарным — от скандинавской системы социального государства до полной анархии советов и диктатуры пролетариата. Тогда как ваши шансы повстречать в городском пространстве молодых ультраправых крайне малы, не говоря уже про их отсутствие в парламенте. И это тоже очень показательно.

Разумеется, нынешней тенденции подъема левых настроений предшествовал долгий и трудный процесс, чьи истоки стоит искать еще в последних годах диктатуры франкистов и последующего переходного периода, затянувшегося, по мнению многих, до наших дней.

Красные «социальные сети» против диктатуры

1970-е годы. Что представляла собой Испания на тот момент? Более 30 лет по завершению Гражданской войны в стране царит фашистская диктатура под предводительством генералиссимуса Франсиско Франко —  «30 лет [социального] мира», как их именует официальная пропаганда. Под запретом все левые партии и организации, запрещены оппозиционные издания, тюрьмы полны политзаключенных — коммунистов, анархистов, социалистов, баскских и каталонских сепаратистов. Приводятся в исполнение смертные приговоры. Сопротивление режиму находится в подполье. За границей проживает 220 000 политэмигрантов и беженцев. Участие в политической борьбе равняется риску свободой, здоровьем и жизнью для каждого, кто осмеливается встать на этот скользкий путь.

Тем не менее, за предшествующие два десятилетия страна серьезно изменилась. Еще в начале 1950-х годов это государство-изгой, косвенный пособник проигравшей войну нацистской Германии, радушно принимающий «политических беженцев» из числа нацистов. Бедная, едва зализавшая раны войны, аграрная страна.

Чтобы прорвать международную изоляцию, режим вынужден идти на мелкие политические уступки: задвинуть фашистскую партию «Испанская Фаланга», напирая на католический характер государства, принять некое подобие конституции, а своей миссией официально провозгласить «переход к монархии». Масштабы политического террора несколько уменьшаются — он становится более точечными, что, впрочем, не сулило противникам режима легкой жизни: борьба с «коммунизмом и мировым масонством» остается незыблемым приоритетом.

Плоды перекраски фасада диктатуры крайне скудны. Каждый раз публичное обсуждение вопроса о включении Испании в международные институции вызывает негодование как в Европе, так и в США, не говоря уже о непримиримой позиции Советского Союза. Но набирающая обороты Холодная война вносит свои коррективы.

3

Декабрь 1959 года. Франсиско Франко обнимается с президентом США Эйзенхауэром во время его официального визита в Мадрид.

«Да, Франко, конечно, фашист и сукин сын, но наш сукин сын. По крайней мере, он против коммунистов», — традиционно для таких ситуаций решают Соединенные Штаты и делают режиму предложение, от которого невозможно отказаться. В 1953 году подписано двустороннее соглашение, получившее название «Мадридский пакт», согласно которому США размещает на территории страны свои авиационные базы, а Испания взамен получает экономическую помощь, контракты на поставки товаров, инвестиции, снятие экономической и частично политической блокады. Еще накануне подписания соглашений Испания принята в ООН, в Мадрид возвращаются иностранные посольства, республиканская оппозиция в изгнании крайне деморализована…

Испания получила свой «план Маршалла». Настоящий поток инвестиций хлынул в страну в начале 1960-х с приходом в исполнительную власть так называемых «технократов» из католического ордена Opus Dei, заменивших собой старую гвардию фалангистов. Их правительство в 1959 году принимает Стабилизационный план, ознаменовавший будущий экономический подъем. В период с 1960 по 1974 годы ВВП страны ежегодно растет на 7% — второй показатель в мире после Японии. За тринадцать лет объемы испанской экономики выросли с 12 млрд до 79 млрд долларов.

Происходит новая индустриализация целых регионов — Галисии, Страны Басков, Каталонии и Мадрида. Ключевыми отраслями промышленности становятся судостроение, металлургия, машиностроение, текстильная отрасль. А локомотивом индустрии того времени принято считать автомобилестроение, чей ежегодный рост с 1958 по 1972 год в среднем составлял 21,7%. Символ эпохи — миниатюрный «народный автомобиль» SEAT 600, который можно было увидеть повсюду. Если в 1960 году Испания рассматривалась как аграрная страна, то в 1974 страна заняла десятую строчку в рейтинге индустриальных экономик.

Также притоку средств на модернизацию способствует огромная трудовая миграция. Три миллиона гастарбайтеров отправляются на заработки в ФРГ, Францию и Швейцарию, откуда пересылают деньги семьям на родину. В 1960-1975 годах общая сумма переводов — 6 млрд долларов.

Другим существенным фактором экономического роста становится туризм. Именно в этот период живописные испанские пляжи становятся любимым местом отдыха западных европейцев. Пиар-кампания под слоганом «Spain is different» («Испания другая»), намекающий на экзотику страны, заполняет европейские медиа. На своем пике в 1970 году туризм составлял 10% ВВП Испании. Туристический поток вырастет с 6 миллионов в 1960 году до более 34 миллионов в 1973.

Произошедшие перемены кардинально меняют ландшафт испанского общества.

С некоторым опозданием, по сравнению другими европейскими странами, на сцену выходит молодежь. Католические «духовные скрепы», на которых десятилетиями зиждился режим, вызывают у молодежи отвращение, откровенно проигрывая в столкновении с проникающим в страну рок-н-роллом и раскованными нравами туристов. Но поскольку «baby boom» начнется в Испании лишь в 1960-х, его поколение проявит себя гораздо позже.

Промышленность требует новых рабочих рук, в том числе женских. В 1970 году они составляют уже 20% процентов рынка труда, что раньше было немыслимо. Таким образом молодые девушки добиваются больше автономии от своих родителей и мужей, что, в свою очередь, не могло не ударить по институту «традиционных семейных ценностей» — еще одному столпу режима.

А теперь главное. Испания переживает небывалую урбанизацию. Из южных и центральных провинций в новые индустриальные зоны — Мадрид, Бильбао, Виго, Барселону — направляются несколько миллионов крестьян. Население этих зон в 60-х годах выросло на 80%, а горные деревни практически опустели. Между тем, сельская местность — с ее традиционным укладом, узким пространством коммуникации, непререкаемыми авторитетами семьи и церкви — долгое время была опорой фашистов, теперь же она переживала «великий исход», и прежние институты теряли свою власть над получившим мобильность населением.

4

Автомобильная фабрика SEAT в промышленной зоне Барселоны. Фото 1960-х годов.

Пролетарии селились на окраинах больших городов, возникали новые районы с новым жизненным укладом, а значит, и с новыми сетями коммуникаций. Традиционные институты государства — партия, церковь, официальный фашистский профсоюз — были не в силах охватить все эти массивы. Свято место пусто не бывает: для поиска жилья и работы, для обустройства на новом месте рабочие создавали новые объединения — землячества, общины соседей, родительские комитеты, — где происходила коммуникация.

В стране рождался новый рабочий класс. Индустриальный пролетариат в 1950 году составлял лишь 24,4% активного населения, а уже в 1975 — 48,4%. Именно это обстоятельство считается ключевым для последующих изменений.

Пролетарии селились на окраинах больших городов, возникали новые районы с новым жизненным укладом, а значит, и с новыми сетями коммуникаций. Традиционные институты государства — партия, церковь, официальный фашистский профсоюз — были не в силах охватить все эти массивы. Свято место пусто не бывает: для поиска жилья и работы, для обустройства на новом месте рабочие создавали новые объединения — землячества, общины соседей, родительские комитеты, — где происходила коммуникация. Особое место в этом занимали пивные и дворовой футбол. Такие условия создавали великолепную питательную среду для распространения среди рабочих оппозиционных настроений.

«Кем были люди, приехавшие сюда? Неудачники, не имевшие «ни кола ни двора» в родных местах, —  говорится в воспоминаниях рабочего активиста тех времен Хинеса Фернандеса из индустриального города Сабадель в Каталонии. — У нас было определенное недовольство и склонность к левым взглядам, поскольку мы были вынуждены покинуть нашу землю, были вынуждены многое пройти из-за эмиграции. Сабадель стал эпицентром, куда съезжались люди отовсюду, из самых отдаленных мест. И, естественно, меньше всего приезжало фашистов, которым и в родных краях жилось неплохо».

Несмотря на экономический рост, класс наемных работников (особенно в первые годы индустриализации) не оказался среди его бенефициаров. Сливки снимала местная и иностранная буржуазия. К примеру, традиционное жилье тех лет в рабочих районах — это не комфортабельные квартиры, взятые в ипотеку, а настоящие трущобы. Убогий быт и тяжелые условия труда порождали недовольство, а трудность высказать его в легальных формах вела рабочих к прямому действию — стачками и забастовкам, — а также к политизации борьбы.

Так из «социальных сетей» нового поколения рабочего класса выросла новая форма организации — Comisiones obreras («Рабочие комиссии»), где политическую гегемонию завоюет Коммунистическая партия Испании.

Компартия и Рабочие комиссии

К тому времени движение рабочих уже не раз заявляло о себе. Еще в 1958 году массовые забастовки, которые оставались криминально наказуемыми, с требованием повышения зарплат прокатились индустриальными поясами Каталонии и Астурии. Вскоре стачки шахтеров Астурии возобновились, и здесь был впервые испытан механизм, получивший широкое распространение в будущем: комиссии рабочих, избранные из забастовщиков в обход процедур официального франкистского профсоюза. Интенсивность забастовок была такова, что ситуация попала под личный контроль диктатора, а в регионе на четыре месяца установили чрезвычайное положение.

Другой, более весомый опыт комиссий возник в 1962 году во время шахтерских забастовок, добившихся значительного повышения зарплат и включения 12 членов комиссий в «корпоративное жюри», где они составляли половину участников. Эти 12 представителей получали прямые указания от Компартии, что позволяло не ограничиваться чистым «экономизмом». Тем не менее, подпольные политические сети часто вскрывались, как и в этом случае, закончившемся громким процессом над группой баскских коммунистов, причастных к организации протестов в Астурии.

5

Драка рабочих и силовиков возле полицейского участка в Мьересе, Астурия, 1962 год. Иллюстрация: Alberto Cimadevilla.

Коммунистическая партия на тот момент обладала наиболее организованным, многочисленным и влиятельным подпольем в Испании. Если другие левые партии и группы в большей степени вели деятельность в эмиграции, то КПИ совмещала оба подхода, не оставляя попыток поднимать борьбу внутри страны. Перенеся свою штаб-квартиру из Москвы в Париж, Компартия держала руку на пульсе происходящего и засылала своих активистов в самые горячие точки конфликтов.

Таким активистом был, например, Хулиан Гримау — член ЦК партии, ветеран Гражданской войны. Вернувшись в Испанию, четыре года он провел в подполье, до того как в 1962 году был арестован в Мадриде. Гримау жестоко пытали, его выбросили из окна полицейского участка, чтобы сымитировать самоубийство, но он выжил. Суд приговорил Хулиана к смертной казни, что сразу вызвало крупные протесты по всему миру. Против казни выступили не только левые партии и правительства, но даже королева Англии Елизавета II и кардинал Джованни Монтини, ставший вскоре Папой Павлом VI. Но диктатор был непоколебим и, понимая, что из-за какого-то «красного» западные партнеры с ним рассорятся, настоял на исполнении приговора.

Пока другие оппозиционные силы пребывали в эмигрантской апатии, активисты Компартии уже были в гуще событий, завоевывая новых сторонников и авторитет в пролетарских пригородах. Их тактика создания «Рабочих комиссий» и организации забастовок в связке со «сквотированием» официальных профсоюзных структур доказывала свою эффективность.

К середине 1960-х годов Коммунистическая партия перешла от революционных на гораздо более умеренные позиции: порвала давние связи с Москвой, осудила ввод войск в Чехословакию, а в своей среднесрочной стратегии ограничилась целью перехода к парламентской демократии и национального примирения. Впоследствии такую идеологию назовут «еврокоммунизмом». За это КПИ заслужила немало критики со стороны более радикального испанского студенчества и пережила откол части партийцев, стоящих на ленинских позициях.

С другой стороны, присутствие «на местах» позволило КПИ первой разглядеть трещины в основах режима. Пока другие оппозиционные силы пребывали в эмигрантской апатии, активисты Компартии уже были в гуще событий, завоевывая новых сторонников и авторитет в пролетарских пригородах. Их тактика создания «Рабочих комиссий» и организации забастовок в связке со «сквотированием» официальных профсоюзных структур доказывала свою эффективность.

— Организационная форма «Рабочих комиссий» была абсолютно оригинальной, соединив в себе видение революционного синдикализма и черпая вдохновение из такого исторического опыта, как советы рабочих, — отмечал Марселино Камачо, лидер «комиссионного» движения.

Камачо, как и большинство коммунистов старой закалки, являлся ветераном Гражданской войны. Чтобы присоединиться к обороне столицы, он пешком пересек горный хребет Мадрида. После взятия города фашистами Камачо перешел на нелегальное положение, но был обнаружен и судим. Его приговаривают к каторжным работам в лагерях, так он оказывается в Испанском Марокко, откуда в 1944 году сбежит во Французский Алжир.

Попав под амнистию, в 1957 году Марселино возвращается в Испанию и становится сталеваром в компании Perkins Hispania. Здесь он снова идет во все тяжкие: организует на предприятии «Рабочую комиссию». За профсоюзную и политическую борьбу в 1967 году Камачо приговаривают к заключения в остроге Карабанчель — мадридской тюрьме-паноптикуме, где содержат политзаключенных.

6

Рабочие активисты, осужденные на «Процессе-1001». Марселино Камачо — второй слева в верхнем ряду.

Из тюрьмы его освободят через пять лет. Но не успев насладиться свободой, летом 1972 года Камачо вновь попадает под криминальное дело — «Процесс 1001». Вместе с девятью товарищами он обвинялся заговоре, подготовленном Компартией. Суды начались лишь через год — первые слушания назначили на 20 декабря 1973 года.

— Не беспокойся, министр внутренних дел сказал мне, что все в порядке, — сказал за ужином своей супруге премьер-министр Луис Карреро Бланко.

Глава правительства и его жена Кармен Пичот ужинали в ту среду в своем доме в элитном районе столицы под названием Саламанка. Адмирал Карреро Бланко — ближайший соратник Франко и его предполагаемый наследник — был очень спокоен в тот вечер 19 декабря 1973 года. В отличие от своей жены, которая переживала, что слушания по «Процессу 1001», назначенные на завтрашнее утро, могут перерасти в массовые беспорядки по всей стране. Испания ждала новостей, и она их получит.

Перед открытием слушаний здание суда окружила толпа зигующих фашистов, желающих немедленной расправы над подсудимыми. «Предатели! Таранкона к стенке! Руиса Хименеса и Камачо на виселицу!» — скандировали они. «Наc трясло от страха быть убитыми на месте», — сознавался потом один из обвиняемых, Пако Акоста. Судья был вынужден прервать заседание на несколько часов.

Чем была вызвана такая агрессия со стороны ультраправых? Утром по стране прокатилось шокирующее известие: премьер-министр Карреро Бланко погиб в результате террористического акта.

Баскский сюжет

За несколько дней до своего убийства Карреро Бланко сходил в кинотеатр на улице Гран Виа, где смотрел новый фильм «День Шакала» о покушении на генерала де Голля. Выйдя из кинозала, он сказал охраннику:

— Так бывает только в кино.

На этот раз глава правительства и будущий преемник состарившегося диктатора ошибался. К 19 декабря боевиками баскской террористической организации ЕТА были сделаны все приготовления для покушения на его жизнь. Атаку им пришлось отложить на один день, поскольку именно в тот день Мадрид посещал госсекретарь США Генри Киссинджер, а их план предполагал взрыв неподалеку от посольства США, где могли быть усилены меры безопасности. До сих в испанском обществе пор ходят слухи о том, что ЦРУ знало о готовящемся покушении, но не стало мешать.

План покушения под названием «Чудовище» был воистину безумен. Сперва боевики разведали ежедневный маршрут перемещения премьера по городу, и, как оказалось, каждый раз он ездил с мессы одной и той же дорогой. Под видом студентов-скульпторов они арендовали квартиру на первом этаже дома, мимо которого ездил кортеж Бланко. В течение года они рыли туннель под улицей, чтобы заложить под ней 50 кг взрывчатки.

9:28. Машина премьера проезжает по узкой улице Клаудио Коэльо. Член ЕТА, выдающий себя за электрика, который ведет на углу ремонт сети, соединяет провода, и машина Карреро Бланко взлетает на воздух. Взрыв был такой силы, что на дороге образовалась огромная воронка, а сам автомобиль премьера, переворачиваясь в воздухе, перелетает через пятиэтажное здание и приземляется во внутреннем дворе. За это острые на черный юмор иберийцы порой называют Карреро Бланко «первым испанским космонавтом».

7

Место покушения на Луиса Карреро Бланко после взрыва напоминало зону стихийного бедствия. 20 декабря 1973 года, Мадрид.

Разумеется, власти не упустили возможности связать убийство с «Процессом 1001» и развернуть гонения на Компартию. В городах шли аресты, активисты отсиживались на чужих квартирах, подсудимым членам «Рабочих комиссий» выносят суровые приговоры, самый жесткий них которых получает Марселино Камачо —- 20 лет тюрьмы.

Члены ЕТА были довольны успешным проведением операции. Для них премьер олицетворял гнет Страны Басков, подвергшейся насилию гораздо больше остальных провинций, поскольку здесь играл роль и национальный вопрос. Франко отрицал саму идею отдельной баскской идентичности. Был запрещен язык, население поддавалось неприкрытой ассимиляции. Те же проблемы существовали в двух других национальных регионах — Галисии и Каталонии, и к 60-м годам здесь также активизируются антифранкистские движения. Следуя духу времени, большинство этих движений переходит на марксистские позиции и, учитывая промышленный характер регионов, теснейшим образом сотрудничает с рабочим движением.

Но, в отличие от той же Каталонии, в Стране Басков движение за национальную самостоятельность приобрело ярко выраженный насильственный характер. В 1958 году ряд членов баскского движения создают организацию ЕТА, которая принимается за убийства и похищения видных полицейских и армейских чинов, политиков и несговорчивых с рабочими капиталистов. Следует сказать: ЕТА шла в общей тенденции «свинцовых лет» в Европе, когда разочарованные в поражении массовых движений левые стали прибегать к силе оружия. Отличие состояло в том, что в Испании никакое открытое массовое движение было невозможным, и именно это подталкивало отдельные элементы к насилию.

Тактика ЕТА «действие — репрессия — действие» неожиданно заработала. Обыски, аресты, пытки, похищения людей, атмосфера тотального контроля — одним словом, асимметричный государственный террор привлекал на сторону вооруженного подполья все больше симпатий среди баскского населения. В то же время стоявшие на крайне левых позициях боевики видели главной целью в тот момент свержение режима и перемены во всей Испании, что и обусловливало выбор целей своих атак.

«Ярый антикоммунист, верящий в вездесущую руку масонерии, ревностный католик, представитель самых реакционных кругов армии», — так характеризовали современники адмирала Карреро Бланко. Не удивительно, что в день его убийства 20 декабря 1973 года даже самые последовательные критики ЕТА из рядов оппозиции откупорили бутылки шампанского.

Помимо прочего, адмирал считался наиболее вероятным преемником Франко. Его возраст и политическое положение позволяли унаследовать власть после смерти диктатора, а связи в армии обеспечивали немалую вероятностью удержать эту власть. Таким образом, устранение Бланко фактически закрыло путь к «франкизму без Франко». Существует мнение, что режим был обречен на падение в силу нарастающих противоречий и смерть премьера не сыграла существенной роли. Большинство современных историков, однако, склоняется к мысли, что тот день стал точкой невозврата, после которой переход к демократии стал неизбежен.

Ля Транзисьон

«Испанцы! Франко умер», — с этих слов, утирая слезы, начал свое телеобращение 20 ноября 1975 года премьер Карлос Ариас Наварро. Этого события ждали давно, некоторые — уже 40 лет, хотя и надеялись, что диктатор не закончит дни в постели госпиталя «Ла-Пас», а окажется на скамье подсудимых. Вместе со смертью Каудильо сыпется и созданный им режим.

Улица — за левыми. Складывается благоприятная почва для выходящих из подполья организаций, партий и движений. Весь конец 1970-х годов улицы бурлят. Подогретые экономическим недовольством рабочие взрываются забастовками. Дело в том, что политический кризис 1975 года совпал с кризисом экономическим — первым cо времен промышленного подъема. Вследствие войны на Ближнем Востоке взлетают цены на топливо, инфляция с 1973 года поднимается до 14,2% и растет до 26,4% в 1977 году, лишь за 1976 год сокращено 800 000 рабочих мест. Протесты рабочих не утихают, но теперь они еще и сильно политизированы.

Проходят акции студентов, демонстрации журналистов и адвокатов. «Амнистия и свободы!» —  таково самое распространенное требование. Акции неповиновения устраивают политзаключенные мадридской тюрьмы Карабанчель. В театрах идут постановки самых крамольных до недавнего времени пьес. Из изгнания возвращаются политэмигранты.

8

Первомайская демонстрация времен «Переходного периода». Среди трудящихся невиданный подъем духа.

Каталония, Галисия и Страна Басков открыто требуют восстановления своих национальных прав. Продолжаются теракты боевиков расколовшейся надвое ЕТА, жертвами которых становятся уже и гражданские лица. К насильственному действию переходит и часть испанских левых, создающих террористические организации FRAP и GRAPO. На что государство отвечает принятием крайне репрессивного антитеррористического законодательства и «охотой на ведьм».

Между тем заостряются разногласия внутри режима. Уже длительное время он разделяется на две основные фракции: «конституционалистов» и «иммобилистов» — сторонников жесткой линии. Первые считали залогом государственного и своего личного будущего демократизацию разной степени глубины. Они понимали, что общество изменилось, перемены неизбежны и лучше возглавить их, при лучшем исходе — продолжить карьеру, сохранить влияние, при худшем — не попасть под суды, а то и попросту выжить (об участи Карреро Бланко никто не забывал).

Небольшие уступки со стороны государства, стоит сказать, велись уже более десятилетия. 1966 год — смягчающий цензуру «Закон о прессе и печати»; 1967 — «Закон о религиозной свободе», ослабляющий монополию католической церкви, и другие акты, призванные снять напряжение в обществе. 12 февраля 1974 года премьером Ариас Наварро заявил о расширении свободы ассоциаций.

Из противников реформ выделится особая группа реакционеров, удерживающих рычаги власти сразу после смерти Франко — «Бункер». Свое название она получила от заголовка статьи генсека КПИ Сантьяго Каррильо «Либо свобода, либо бункер», где он пишет, что отказ от перемен станет концом для верхушки, как берлинский бункер для Адольфа Гитлера, ставший его могилой.

«Бункер» всячески сопротивлялся процессам крушения режима, опираясь на преданных фалангистов из «Национального движения» и реакционных кругов армии. Также ими были созданы ультраправые парамилитарные организации из ветеранов Гражданской войны, группировки молодых неофашистов, организации консервативного клира. Все они ведут свою собственную уличную мобилизацию.

Армия оставалась главной надеждой «Бункера», но настроения там были неоднозначны. Часть офицеров стала на сторону оппозиции и создавала свои структуры внутри армии — UMD («Демократический военный союз»). На многих из них оказала влияние «Революция гвоздик» — свержение фашистской диктатуры в Португалии ее же вооруженными силами.

Существовали и разногласия в стане испанской буржуазии. Определенные ее группы уже давно хотели полноценно включиться в европейский рынок, а свои интересы охранять через институты парламентской системы. Существование режима было для них препятствием. При этом, конечно же, они остерегались слишком глубоких перемен и политических побед трудящихся.

Тем временем после смерти Франко официально вся полнота власти переходит к королю Хуану Карлосу І. Он вынужден лавировать между различными группами влияния внутри режима и звучащими все громче требованиями улицы. Управлять по-старому и сдерживать напор всего спектра оппозиции он не может. С другой стороны, королю приходится удерживать армию от «звона сабель» — поползновений к военному перевороту.

«Правящие группы поняли, что они не могут оставаться у власти без чрезмерных, учитывая западноевропейский контекст, репрессий, — резюмируют исследователи Хуан Луис и Альфред Степан. — В то же время те, кто бросил режиму вызов, не могли мобилизовать, по крайней мере немедленно, достаточно сил для того, чтобы сбросить его, в особенности учитывая верность режиму вооруженных сил. В этой ситуации переход к демократии в Испании был начат по инициативе самого режима, хотя и под давлением общества».

Новым премьером король назначает бывшего главу «Национального движения» Адольфо Суареса. Происходит самороспуск псевдопарламента

Пик насилия

Столкновения уходящей системы — прежде всего, в лице «Бункера» — и ее противников слева заострились уже в 1976 году. Чтобы остановить наступление «коммунизма и масонства», испанские ультраправые прибегают к террору.

9 мая происходят столкновения на горе Монтехурра, где был намечен слет левых карлистов — весьма странного по идеологии левого монархического движения. Оно должно было стать связующим звеном в будущем широком фронте левых сил. Санкцию на срыв слета неофашистами дает министр внутренних дел Мануэля Фраги Ирибарне по согласованию с последним франкистским премьер-министром Ариасом Наварро. С другой стороны подготовке к нападению содействует тайная террористическая сеть ультраправых организаций «Гладио», созданная НАТО для борьбы с «красной угрозой». В результате атаки гибнет двое человек, мероприятие сорвано, а далеко идущими последствиями станет разобщение и ослабление левых движений.

Другая известная акция насилия — расстрел на улице Аточа. На этот раз фашистам потребовалось устранить Хоакина Наварро — активиста КПИ, лидера «Рабочих комиссий» на транспорте, организатора недавних забастовок. В начале 1977 года Компартия еще не была легализована и действовала через «Рабочие комиссии», эту связь многим хотелось порвать. 23 января в мадридский офис на улице Аточа, дом 55, зашли двое террористов. Здесь проходило собрание профсоюзных юристов, на котором и предполагалось застрелить Наварро. Но, убедившись, что его нет среди присутствующих, фашисты все равно решили открыть огонь. Просто из ненависти к «красным». Убито пятеро, тяжело ранено четыре человека.

9

Провести в последний путь жертв ультраправого террора — адвокатов, погибших на улице Аточа — вышли десятки тысяч человек. Церемония прощания переросла в массовый митинг Компартии.

Такое отмороженное насилие вызывает резкое осуждение в обществе. Похороны жертв теракта выливаются в 100-тысячную демонстрацию. На ней впервые открыто заявляет о себе остающаяся под запретом Коммунистическая партия, и даже полиция вместо разгона манифестантов охраняет их от провокаций. Следующий день в память о жертвах проходит общенациональная забастовка.

Найден заказчик — глава «вертикального профсоюза» транспорта, желавший остановить рост влияния «Рабочих комиссий». Арестованы исполнители — члены фашистских организаций. Рассчитывая на покровительство единомышленников во властных кругах, убийцы даже не попытались скрыться из Мадрида, но на этот раз правительство уже нового премьера Адольфо Суареса не могло не отреагировать.

Расстрел на улице Аточа считается также одной из важных точек невозврата. Общественное мнение отворачивается от ультраправых, которые теперь ассоциируются с кровавым террором. Согласно вердикту суда, через два года преступники получат в общей сложности 464 года тюрьмы — это был первый в Испании приговор фашистским боевикам.

С тех пор симпатии населения покинут праворадикалов. На первых демократических выборах все их партии потерпят сокрушительное поражение. Вернуть себе авторитет они не могут и до наших дней.

Пакт Монклоа

Еще одним последствием теракта на улице Аточа стала ускоренная легализация Компартии. День подписания этого решения получил прозвище «Красной Святой Субботы»: настроенный на реформы премьер Адольфо Суарес подписал его будто жест доброй воли в Страстную неделю — важнейшего для Испании религиозного праздника.

Легализация оппозиционных партий была неизбежна и задумывалась как часть переходного процесса. Накануне правительство уже дало добро на выдачу документов другим политсилам —  Соцпартии и Баскской национальной партии. В отношении басков это было сделано, прежде всего, для возможности отказаться от насильственных акций и перейти к легальным политическим методам.

История с социалистам еще более понятна — это партия, отказавшаяся от марксизма, с весьма умеренной программой. В действительности PSOE имела влиятельную политэмиграцию, обладающую связями со многими европейскими социал-демократическими партиями и правительствами, но в самой Испании они не могли похвастаться разветвленной структурой и «укорененностью». PSOE воссоздавалась как респектабельная буржуазная сила «молодой команды» во главе с адвокатом Фелипе Гонсалесом. Их вхождение в новую испанскую политику сопровождалось большой пиар-кампанией при всесторонней поддержке социал-демократов ФРГ и группы испанской буржуазии, чьим рупором стала новая газета «El País».

Но как быть с коммунистами? Ведь вся идеология прежнего режима зиждилась на антикоммунизме. Это «красные черти» во плоти, 35 лет боровшиеся за свержение диктатуры. Пусть партия и без прежнего радикализма, но все же имеющая за пазухой мощные «Рабочие комиссии», влияние на улицах и прошедшее через девять кругов ада дисциплинированное членство. А их красные флаги действуют на генералов, как красная тряпка на быка.

КПИ в итоге легализируют и допускают к первым парламентским выборам. Но чтобы войти в легальный политический процесс, Компартии был поставлен ряд условий: отказаться от любых революционных поползновений, остановить нападки на монархию, согласиться на сохранение флага Испании (где франкистский орел заменяется королевской геральдикой), а также отказаться от наступательной мобилизации.

10

Брифинг Коммунистической партии Испании по случаю легализации партии, весна 1977 года. На воне (в верхнем правому углу) можно заметить национальный биколор, вывешенный вместо традиционного для испанских левых триколора Республики — партия готова к компромиссам.

Проще говоря, предлагалось следующее: «Вы сдерживаете улицу, мы сдерживаем армию, все вопросы решаем на выборах». И руководство партии соглашается. Позже, в октябре 1977 года, эта сделка скрепляется так называемым «Пактом Монклоа» — дорожной картой перехода к парламентской монархии, полной взаимных уступок. Первые выборы в Генеральные кортесы выигрывает новая консервативная партия премьера UCD — 34,44% голосов, на втором месте Соцпартия — 29,32%, коммунисты на третьем — 9,33%.

— Во второй половине 1970-х говорила улица. Активность масс была очень высокой, и с определенного момента начало складываться впечатление, что руководство Коммунистической партии делает все для демобилизации, — говорит историк из Сарагосы и нынешний член Podemos Рубен Руис Рамос.

На своем следующем съезде в КПИ официально отказывается от идеологии марксизма-ленинизма. Как и протестная демобилизация, как и щедрые уступки режиму в пакте Монклоа, такой оппортунизм окончательно разочарует многих идейных партийцев. Компартия переживает расколы и отток членства: число активистов с 200 000 падает до 170 000.

В будущие два десятка лет партия, отдавшая едва ли не больше всех на алтарь свержения диктатуры, а также ее блок Izquerda Unida («Объединенная левая») не будут срывать звезды с небес, проводя в Кортесы с определенного момента менее десятка депутатов.

Анархисты

Ведя речь о первых годах постфранкистской Испании, нельзя не вспомнить еще одну влиятельную силу в лагере левых — анархо-синдикалистов. Легендарная CNT («Национальная конфедерация труда»), самая массовая и радикальная рабочая организация времен Гражданской войны, во времена диктатуры пережила трудные годы. Десятки тысяч анархистов были убиты, тысячи других покинули страну.

Организацию раздирали острые противоречия между теми, кто пытался действовать в подполье, и политэмигрантами. Их видения по вопросам участия либо неучастия различных союзах (например, «Рабочих комиссиях») переросли в пропасть непонимания. На оставшихся в стране сыпались упреки в непоследовательности, а эмигрантам ставили на вид их оторванность от изменившихся испанских реалий.

Крайне ограниченная арестами и облавами деятельность во многих регионах свелась к «землячествам», через которые анархисты оставались на связи, обменивались информацией и поддерживали политзаключенных. Такая форма помогла сохранить некое подобие сетей и в первые же годы смягчения режима быстро создать новые структуры.

1977 год. У подножия горы Монтжуик в Барселоне легализованная к тому моменту CNT собирает один из самых массовых митингов в своей истории — 250 000 членов профсоюза, анархистов и симпатиков заполонили огромное пространство между ареной для бычьих боев и роскошным Национальным дворцом Монтжуик. Митинг направлен против «сделки» левых партий с режимом в форме подписания «пакта Монклоа».

11

71-летняя легендарная анархистка Федерика Мунцень, лишь недавно вернувшаяся из политэмиграции, выступает на многотысячном митинге CNT в Барселоне.

В действительности CNT оставалась едва ли не единственной массовой социалистической силой, не желающей договариваться с режимом, предпочитая продолжать мобилизацию и обострять борьбу. Такая несговорчивость приведет печальным последствиям.

— Однажды я имел возможность пообщаться с одним высокопоставленным времен Транзисьон. И он сознался мне, что для них в тот момент существовало два главных врага — ЕТА и CNT. Против анархистов была развязана очень грязная кампания по дискредитации, — говорит Рубен Руис Рамос.

Утром в воскресенье 22 января 1978 года анархо-синдикалисты провели в Барселоне очередную акцию против «пакта Монклоа», которая собрала 15 000 участников. Около полудня группа молодых людей забросала ночной клуб Scala. В огне гибнут трое человек — по горькой иронии судьбы это были рабочие, связанные с CNT, зашедшие в клуб отдохнуть после демонстрации.

Через несколько дней полиция объявила о задержании подозреваемых — членов CNT. В прессе разворачивается настоящая травля анархо-синдикалистов. Ей подыгрывают провокационные публикации во французской газете CNT, куда были инфильтрированы агенты полиции. В будущем станет известно, что поджог был делом рук испанских спецслужб и совершен он провокатором, внедренным в организацию.

Несмотря на попытки восстановить былое влияние, возможности, открывшиеся для анархистов после падения диктатуры, были упущены. Синдикалисты и дальше будут присутствовать на сцене испанской политики, но уже на ее периферии. О CNT все чаще будут вспоминать, как о легенде Гражданской войны, нежели как о факторе современных реалий.

«Случай в Scala» нанес непоправимый вред анархо-синдикалитскому движению. В глазах общества CNT было криминализировано. А внутри организации после разоблачения ряда полицейских провокаторов царила гнетущая атмосфера взаимного недоверия, начался отток активистов. К тому же на первом конгрессе CNT в 1979 году происходит раскол, ушедшие синдикалисты создают альтернативную организацию GGT («Всеобщая конфедерация труда»).

Несмотря на попытки восстановить былое влияние, возможности, открывшиеся для анархистов после падения диктатуры, были упущены. Синдикалисты и дальше будут присутствовать на сцене испанской политики, но уже на ее периферии. О CNT все чаще будут вспоминать, как о легенде Гражданской войны, нежели как о факторе современных реалий.

Апатия 80-х

Концом переходного периода читается начало 80-х годов. После неудачной попытки военного переворота 1981 года всем классам стало очевидно, что прошлое уже не вернется. На следующих выборах в парламент с огромным перевесом побеждает Социалистическая партия, она формирует парламентское большинство и правительство во главе с премьером Фелипе Гонсалесом.

К своей победе PSOE шла не только на широкой пропагандистской кампании, но и завоеванием симпатий в левом крыле общества. С этой партией многие связывали свои надежды на скорейшее мирное окончание переходного периода и установление социального государства, где будут закреплены завоевания трудящихся, добытые в долгих годах борьбы.

Соцпартия старалась показать свою непримиримость, по крайней мере, в ряде принципиальных вопросов. Так, например, один из лозунгов кампании 1980 года — «OTAN de entra NO» («НЕТ вступлению в НАТО»). Однако, получив власть, Гонсалес пересматривает свои позиции. На референдуме 1986 года он призывает голосовать за то, чтобы остаться в Альянсе, и побеждает. Как шутили в народе, их лозунг теперь нужно писать слитно «OTAN dentro NO» («НЕТ изнутри НАТО»). Сегодня ряд историков считают именно этот референдум окончательной точкой в переходе.

Устанавливается двухпартийная система, где основная конкуренция происходит между двумя партиями — Социалистической и Народной. На стороне каждой из них стоит своя группа буржуазии. Такая система просуществует вплоть до недавнего времени — 2015 года.

Уличная и забастовочная борьба сходит на нет. Протесты уступили место демократической рутине, «ежедневному кошмару разочарования и скуки». Бойцы против диктатуры теперь должны были стать членами самых обычных для Европы легальных организаций. Да и враг уже был не тот: свергнуть фашистскую диктатуру и оппонировать «розовому», демократически избранному правительству — это две разные вещи.

Изменилось и общество. Городские жители с радостью отдаются радостям потребления и прочим атрибутам в меру зажиточной европейской жизни образца 1980-х. Какая тут борьба? Подросло поколение baby boom’a. Яркий показатель того, что являлось приоритетом для молодежи тех лет, — это субкультура La Movida («Движение»), нашедшая свое отображение в фильмах Педро Альмодовара. Яркая экстравагантная одежда, вызывающее поведение, музыкальные клубы в подвалах, наркотики. La Movida плясала на руинах старых «духовных скреп», но политика для них утратила свое очарование.

Свою роль сыграли и внешнеполитические обстоятельства: в СССР началась перестройка, рушились социалистические режимы, пала Берлинская стена. Что было говорить о революциях и антагонизмах, когда неолиберализм готовился отпраздновать свою всемирную победу и провозгласить «конец истории»?

Все, кто оказываются левее правящей PSOE, в значительной степени маргинализируются. Компартия занимает свою стабильную, но незначительную нишу избирателей, ее «Рабочие комиссии» становятся весьма бюрократическим и готовым идти на уступки профсоюзом.

Крупнейшим нарушителем спокойствия в 1980-х годах остается ЕТА. Пик террористической активности приходится на конец Транзисьон в 1978-1980 годах. В качестве попытки урегулировать конфликт правительство объявило полную амнистию заключенным ЕТА, вследствие чего удается интегрировать в легальный политический процесс часть бывших боевиков. Но другая, более радикальная часть продолжила насильственную борьбу.

ЕТА образца тех лет существенно дрейфует от революционного марксизма к национализму. Во времена диктатуры, когда первейшей целью их деятельности было свержение режима, в котором были заинтересованы широчайшие слои испанского общества, борьба ЕТА находила оправдание и сочувствие в среде левой общественности. Теперь же любая поддержка становилась практически невозможной. Пожалуй, за исключением защиты прав узников ЕТА и критики асимметричного насилия со стороны власти. А критиковать было что.

19989079_1811811235513093_994759931_n

В отличии от широко известных терактов ЕТА, террор ультраправых боевиков из эскадронов смерти GAL, которых финансировали и покрывали высокие чины в правительстве, остается малоизвестной страницей испанской истории. На фото: последствия вооруженной атаки GAL на отель Monbar в баскском городе Байонне, Франция, 25 сентября 1985. Убиты четверо представителей ЕТА.

Правительством социалистов была развязана «грязная война» 1983-1989 годов с использованием незаконных парамилитарных GAL («Антитеррористические группы освобождения»). На счету этих группировок убийства, похищения людей и пытки, причем не только в отношении боевиков ЕТА, но и мирных жителей, лишь подозреваемых в связях с террористами. Когда в 1990-х годах информация о преступлениях GAL стала достоянием общественности, позиции правящей PSOE очень пошатнулись.

Тридцатилетие после окончания переходного периода вовсе нельзя назвать «звездным часом» для левых. Разрыва с диктатурой, как многим хотелось бы, так и не произошло. Правящий класс достаточно комфортно обустроился при двухпартийной системе, вместо гражданства в рамках республики испанцы оказались подданными короля, а глубоко засевшие рудименты старого государства напоминали о себе даже на уровне флагов и названий улиц. Испания почти беспрепятственно входила в мировую неолиберальную систему. Да и особых шансов изменить ситуацию не открывалось. Но они откроются позже.

Индигнадос

Тем майским днем 2011 года 16-летний Виктор — сын украинских трудовых мигрантов, тысячи которых появились в Испании — вернулся со школы в своем пригороде Мадрида и стал разогревать обед. Сев уплетать чечевицу, традиционную для испанской кухни, он по привычке включил телевизор. В новостях мелькнул короткий репортаж о каких-то протестах на Пласа-дель-Соль, центральной площади столицы.

— Новость заинтересовал меня, и я решил побольше разузнать в интернете, — вспоминает Виктор. — Как раз накануне я завел себе Twitter. Когда зашел в свою ленту, то увидел, что весь испанский сегмент сети толкует об этих протестах. Важность событий и внимание к нему очень контрастировали с дежурным репортажем по телевизору. Причем на фотографиях и видео в интернете было заметно, что людей на протесты собралось реально много: они заполонили не только центральную площадь, но и все соседние улицы. Это очень впечатляло, такого здесь не было уже давно.

Поводов для выражения недовольства с начала кризиса 2008 года у испанцев накопилось более чем достаточно. Безработица в стране к 2011 году достигла одного из самых высоких показателей по Евросоюзу — 21,3%, почти 5 миллионов человек. Среди молодежи этот процент еще выше — 43,5%, рекордный показатель в ЕС. Треть молодежи в возрасте от 18 до 35 лет проживает с родителями, поскольку не может позволить себе купить или даже снимать квартиру.

Виктор был вовсе не единственным, кто узнал о демонстрациях из сети. Сама мобилизация массовых протестов против политики жесткой экономии и бюджетных урезаний шла через соцсети Facebook и Twitter, которые начали размывать безраздельную гегемонию испанского телевидения. Платформа ¡Democracia Real YA! (“Реальная демократия немедленно!”) в течение месяце призывала испанцев собраться в центре своих городов и выступить против мер правительства. Их лозунг: «Мы не товары в руках политиков и банкиров».

Поводов для выражения недовольства с начала кризиса 2008 года у испанцев накопилось более чем достаточно. Безработица в стране к 2011 году достигла одного из самых высоких показателей по Евросоюзу — 21,3%, почти 5 миллионов человек. Среди молодежи этот процент еще выше — 43,5%, рекордный показатель в ЕС. Треть молодежи в возрасте от 18 до 35 лет проживает с родителями, поскольку не может позволить себе купить или даже снимать квартиру.

Правительство Народной партии повышает пенсионный возраст с 65 до 67 лет. Едва ли не в каждой из бюджетных сфер — образовании, медицине, социальной помощи — проводятся решительные урезания. В то же время многим испанцам, взявшим ипотеку, все труднее выплачивать кредит, и банки при поддержке государства выселяют семьи должников прямиком на улицу.

Стоит ли говорить о том, какой широкий отклик получил призыв к протестам среди студентов, безработных, трудящейся молодежи и огромного числа других социальных групп? 15 мая на демонстрации в Мадриде вышли 50 000 человек, в Барселоне — 15 000. Многотысячные митинги собираются в других крупных городах и не утихают до самого лета. Правительство Мариано Рахоя пытается запретить собрания на площадях, происходят стычки с полицией.

19987268_1811811372179746_1940420225_n

Летом 2014 года на центральных площадях испанских городов было не протолкнуться от наплыва        протестующих. Такой подъем — первый со времен Транзисьон.

— Мы были полны энтузиазма! В те дни нам казалось, что политическое сознание общества стремительно выросло, и отчасти это было действительно так, — делится участник событий, мадридский студент-социолог Энрике. —Широкие слои населения впервые за долгое время заявили о своих правах и интересах. А форма протестов — в обход традиционных политических партий — свидетельствовала о том, что старая политическая система не работает.

За несколько месяцев манифестаций на улицах и площадях побывали до восьми миллионов граждан. Так же, как и в случае с другими подобными движениями типа Occupy Wall Street, со временем мобилизация пошла на спад. Однако политические последствия не заставили себя ждать.

«Революцию не покажут по телевизору»

Сын западноукраинских «заробитчан» Виктор, который вскоре станет одним из многочисленных «новых людей», пришедших в испанское левое движение, не удивился столь скудному освещению протестов по телевидению. Дело в том, что пресса в Испании поделена между крупными холдингами медиа-магнатов, связанных с двумя ведущими партиями. И телевизор здесь играет очень важную роль.

При этом «желтизна» и развлекательность телепередач может посоревноваться даже с самыми карикатурными примерами российских и украинских каналов. Франчайзинговые реалити-шоу типа «Любовь с первого взгляда», «Поле чудес» или «Дом-2» идут годами, из сезона в сезон. Среднестатистический испанец в день проводит 4 часа у телевизора — почти столько же, сколько жители Украины и России.

Если ты хочешь прославиться, нет в Испании лучшего способа, чем попасть на телевидение. Тем более, если это касается политики. «Ах, как утомила эта вся политика», — может сказать испанец, махнув в сторону своей плазменной панели. Политика — это бесконечные ток-шоу, которые неизменно вращаются вокруг истеблишмента. Либо ты в телевизоре, либо ты никому не известен и твой удел вести свою малозаметную борьбу на факультете или в богом забытом сквоте.

Таким же малоизвестным человеком был Пабло Иглесиас, молодой преподаватель политологии на том самом «красном» факультете Университета Комплутенсе. Иглесиас консультировал различных кандидатов от левых партий, изучал теорию медиа и вел авторскую передачу на одном маленьком телеканале.

В один прекрасный день в апреле 2013 года Иглесиаса пригласили на эфир весьма консервативного, но популярного канала Intereconomía. Продюсеры вечернего ток-шоу искали гостя, который смог бы прокомментировать последние беспорядки у здания Конгресса, и через Twitter вышли на Пабло. «Спасибо за приглашение. Мне доставляет удовольствие пересекать вражеские линии и выступать на территории команчей», — начал выступление он, намекая на свою нелюбовь к этому каналу.

На следующий день Иглесиас проснулся знаменитым. Его риторические способности и манера выступления не отставляла зрителей равнодушными. Заприметив это, продюсеры других крупнейших каналов — La Sexta, Cuatro, 24 horas — наперебой стали приглашать его на свои эфиры уже даже просто с целью поднять себе рейтинги.

Идеология Podemos весьма синкретична. Здесь можно найти и социал-демократию, и влияние троцкистских сект, и легкий налет анархизма в придачу к доброй порции левого популизма. Такая «широта взглядов», по задумке основателей, должна была объединить активистов самых разных убеждений. В действительности так и получилось.

Упускать шанс конвертировать личную популярность в большой политический проект было бы просто глупо, решил Пабло Иглесиас, и в самые короткие сроки вместе с рядом товарищей, часть из которых сошлась еще в Университете Комплутенсе, создал новую партию — Podemos («Мы можем»). Название партии говорило само за себя: «можем» означает «можем взять политическую власть в стране». Причем сделать это в кратчайшие сроки. Словом, планы амбициозные.

20030927_1811811542179729_1196051364_n

Пабло Иглесиас, основатель и лидер партии Podemos, в ночном эфире канала La Sexta TV.

Идеология Podemos весьма синкретична. Здесь можно найти и социал-демократию, и влияние троцкистских сект, и легкий налет анархизма в придачу к доброй порции левого популизма. Такая «широта взглядов», по задумке основателей, должна была объединить активистов самых разных убеждений. В действительности так и получилось.

Партию создали как раз накануне выборов в Европарламент, чтобы принять в них участие. Времени на раскрутку оставалось в обрез: Podemos еще никто не знал, но лично Пабло был на устах у всех. Из-за этого было принято решение использовать в качестве логотипа лицо Иглесиаса, что не понравилось множеству активистов. Но это сработало. Только что возникшая Podemos сходу набирает 7,98% и проводит в Европарламент пять депутатов.

— Была бы Podemos тем, чем она является сейчас, если бы не все те минуты, предоставленные вам частными телеканалами — спросят у Иглесиаса через несколько лет в очередном ток-шоу на La Sexta.

— Конечно же, нет, —коротко ответил он.

Конец двухпартийной системы

Останавливаться на достигнутом никто не собирался. По состоянию на осень 2014 года Podemos, непарламентская политсила, выходит в лидеры соцопросов. Лидеры партии всячески излучают оптимизм и внушают своим сторонникам лозунг «¡Sí, se puede!» («Да, это возможно!»). Под таким лозунгом в феврале 2015 года на центральной площади Мадрида собирается многотысячный митинг в поддержку Podemos. На носу региональные выборы, следующий барьер для партии.

—  В этом году мы будем работать на то, чтобы политические перемены произошли, — говорит Иглесиас с трибуны. — В этом году мы начинаем нечто новое. Этот год — год смены правительства, и мы намерены выиграть выборы у Народной партии.

Безусловно, появление на арене Podemos и смешало все карты на столе испанской политики, что не могло не встревожить всех остальных. Играть по старым правилам не удавалось никому: ни правящей Народной партии, ни оппозиционной PSOE, ни испанской буржуазии в целом. Нужно было срочно что-нибудь менять.

Уличенная во многочисленных коррупционных скандалах РР, изгоняет самых одиозных членов своей команды и клятвенно обещает, что «больше так не будет». Социалисты, чьим позициям в первую очередь угрожало появление конкурента, выдвигают нового лидера — молодого и импозантного Педро Санчеса, покоряющего сердца домохозяек уже с первых эфиров. Компартия, вошедшая в серьезный кризис, выдвигает на лидерство еще более молодого и хорошо образованного генсека Альберто Гарсона.

Пережить обновление вынуждена даже монархия: испанский трон покидает Хуан Карлос І, чья популярность уже давно угасла на фоне участившихся придворных скандалов, а на его место приходит новый король Фелипе VI. Короче говоря, в 2015 году телевизоры испанцев полны новых лиц и новых фамилий в титрах.

«Нам нужен правый аналог Podemos!» – заявил в свое время один из влиятельных каталонских банкиров, добавив, что частные компании устали от контроля со стороны государства и нужны люди, способные это поменять. Так в политическом поле возникла еще одна партия — право-либеральная Ciuadadanos («Граждане»). Ее накачивают бюджетами, ее лидеры — завсегдатаи эфиров, а соцопросы внезапно показывают «дутые» рейтинги.

Результаты Podemos и их региональных союзников на местных выборах не превзошли ожиданий. Главное достижение для их сторонников — победа на выборах мэров в Мадриде и Барселоне. Пирог РР и PSOE надкушен, но им удается разделить победу практически во всех округах. Набирает очки и Ciuadadanos.

Похожая ситуация повторяется и на парламентских выборах в декабре 2015 года. Podemos лишь третьи с 20,66% голосов и 69 местами в нижней палате парламента. Двухпартийная система уходит в историю, но, вопреки громким обещаниям Иглесиаса, испанский истеблишмент никуда уходить не собирался.

«Если Испания станет Венесуэлой»

— Недавно моя бабушка поинтересовалась у меня: «Внученька, а почему по телевизору постоянно показывают Венесуэлу? Что там у них стряслось такое?» — сетует молодая каталонская журналистка Ариадна. — Я попыталась ей объяснить, как могла. Венесуэла — это универсальная страшилка испанских СМИ. Целыми днями с определенного момента нам стали рассказывать об ужасах жизни в этой стране. Тонко намекая, что именно это наше будущее, если к власти придут левые, даже такие умеренные, как Podemos. Коррупция, уличные банды, растянувшиеся на два квартала очереди за элементарными продуктами питания — таково наше будущее.

Подробные репортажи о Венесуэле — это лишь часть кампании, которая развернулась в СМИ против Podemos. Ловко ворвавшись в медийное поле, Иглесиас и его товарищи, возможно, и не рассчитывали, что на «территории команчей» выжить будет настолько трудно. Ведь правила игры здесь устанавливают не они, а собственники крупнейших медиа.

За последние полтора года газеты успели написать, что свою безоговорочную поддержку Podemos высказали боевики ЕТА, что баскские и каталонские «радикалы» встречаются на территории Венесуэлы для обсуждения планов развала Испании, что Podemos получает прямое финансирование от правительства Ирана и многое другое. А самым расхожим упреком стали обвинения в радикализме — как раз в том, чего, по мнению множества левых, им и не хватает.

— Мы должны сказать всем и каждому, и это правда, что лишь в единстве сила, и это ключ к победе. Радикализм и экстремизм способна остановить только коалиция людей вокруг Народной партии, — заявил однажды премьер Мариано Рахой.

Масла в огонь подлила ситуация в Каталонии, где заострились поползновения к выходу из состава Испании. Podemos настаивает на том, что у каталонцев есть право на самоопределение. Это не могло быть не использовано против партии. Запугивания граждан распадом страны стало неким общим местом в риторике власти.

Тем временем избранный в конце 2015 года парламент оказался мертворожденным. Ни одна из партий не могла сформировать коалицию. Дело шло к перевыборам в июне 2016 года.

Упереться в стеклянный потолок

На перевыборы в Генеральные кортесы после длительных переговоров две основные левые силы — Podemos и Izquierda Unida — решили идти единым блоком Unidos Podemos («Вместе мы можем»). Включающий множество мелких и региональных партий и движений, этот блок стал, пожалуй самым широким объединением левых за последние десятилетия.

Но выборы становятся разочарованием. Podemos теряют около миллиона голосов, а победу с улучшенным результатом празднует Народная партия. Празднует в прямом смысле слова.

Сторонники правительства собираются вечером на собственный митинг у штаб-квартиры любимой партии. Раньше такого не бывало: консервативная публика северного Мадрида никогда не была склонна к уличной суете. Теперь же они митингуют. И даже как бы в насмешку пародируют митинги левых. «¡Sí, se puede!» («Да, это возможно!») — скандирует толпа лозунг Podemos, но адресуя его уже себе. Газеты на следующее утро выходят с заголовками «No Pueden» («Они не могут»), опять же глумясь над названием и кредо главной оппозиционной партии.

— Если я не выиграю следующие выборы, я уйду, — коротко дал понять Пабло Иглесиас в одном из интервью.

Почему все произошло так, а не иначе? Существует много причин, еще больше догадок и версий.

— Кризис в Podemos наметился уже давно, — говорит студент-социолог Энрике. — Свою роль сыграл и популизм, и кампания дискредитации, и страх населения перед неизвестностью, и недооценка противника. РР оказались вовсе не глупы. Все самые жесткие и грабительские реформы они провели в течение первых двух лет правления, что и вызвало к жизни движение 15М. А потом следующие годы они шли к выборам с легкой душой, уже выполнив свое грязное дело.

Другой причиной называют то, что партия уперлась в «стеклянный потолок». Когда двухпартийная система зашла в тупик, часть общества заявила: «No nos representan» («Они нас не представляют»). Потом появилась Podemos и заполнила пустующую нишу недовольных, но вырасти за пределы ее уже не смогла.

Завтра

Какими бы ни были дела у Podemos, будут ли связаны перспективы изменений с этой партией либо же с другими силам, в любом случае у испанского общества есть от чего отталкиваться. Это и долгая история сопротивления фашистской диктатуре, и сильнейшая гегемония в университетах, и опыт массовых протестных мобилизаций, и достаточно широкая сеть гражданских структур — от боевых профсоюзов до борющихся объединений соседей.

Быть может, у тех, кто сейчас ходит в старшие классы испанских школы, хромает образование, есть слабость к эпикурейству и другие недостатки. Но, с другой стороны, их не передергивает от словосочетания «классовая борьба». Они «цифровые аборигены», и, как у их дедушек и бабушек, заселивших рабочие районы в 1960-х, у них возникают принципиально новые сети коммуникаций. Эти подростки учатся в абсолютно мультикультурных классах, где сидят за партами с детьми украинцев, латиноамериканцев и марокканцев, где быть расистом просто стыдно.

Консерваторы опять у руля. А значит, это сулит продолжение неолиберальной политики, которой, несомненно, будет оказываться сопротивление. Возможно, после короткого перерыва на розовые парламентские ожидания опять заговорят улицы. Растет неравенство и прекаризация, в тяжелый кризис вошли системы Евросоюза, желает отделиться Каталония, все более архаичной выглядит монархия — и все эти тенденции тоже вскроют новые противоречия, на которые придется давать ответы.

19987263_1811811685513048_507517587_n

Мурал в мадридском районе Лавапьес. «Социально равные. По-человечески разные. Абсолютно свободные».

В конце концов, подрастает новое поколение, которому, уже по сравнению с их родителями, уготована не самая радужная и не самая беззаботная жизнь. Быть может, у тех, кто сейчас ходит в старшие классы испанских школы, хромает образование, есть слабость к эпикурейству и другие недостатки. Но, с другой стороны, их не передергивает от словосочетания «классовая борьба». Они «цифровые аборигены», и, как у их дедушек и бабушек, заселивших рабочие районы в 1960-х, у них возникают принципиально новые сети коммуникаций. Эти подростки учатся в абсолютно мультикультурных классах, где сидят за партами с детьми украинцев, латиноамериканцев и марокканцев, где быть расистом просто стыдно.

Ведь даже тот факт, что в испанском обществе, вопреки последней европейской моде, ультраправые находятся на маргинесе, а фашизм в представлении масс воспринимается как «зловещие мертвецы» из прошлого, — это уже немалая заслуга многих поколений левых, добытая высокой ценой и способная вселять надежды на лучшие времена.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

6 + 4 =